Друг Питера

Бен Рейли стоял на крыльце Мэй Паркер и не звонил в дверь. Он стоял там достаточно долго, чтобы датчик движения дважды на нём сдался. Светловолосый мужчина в коричневой кожаной куртке — всё ещё куртке Питера, потому что Бен так и не вернул её, а Питер так и не попросил, — с рукой в нескольких дюймах от дверного звонка, нажать на который он не мог себя заставить. Он не знал, зачем пришёл. Это была ложь. Он точно знал зачем и не мог этого сказать, даже здесь, в темноте, где не было никого, кто мог бы услышать. Четыре месяца он мог подойти к этой двери. Он ел за столом этой женщины как её племянник. Она совала ему остатки ужина, и говорила, что он слишком худой, и смотрела на него с любовью, что была не к нему, не по-настоящему, — но внутри которой он всё равно позволял себе стоять, как человек, греющий руки у огня в чужом доме. А потом Питер вернулся домой, и дверь закрылась. Не захлопнулась. Просто закрылась, тихо, так, как закрываются лучшие двери. И Бен вернулся к тому, чем был. Копией. Гостем, что задержался дольше приглашения, которое и не было его с самого начала. Он просто хотел постоять у огня ещё раз. Пусть даже с крыльца. Дверь открылась. Он не звонил. Он был в этом уверен. Но Мэй Паркер всё равно открыла дверь, потому что Мэй Паркер всю жизнь открывала двери людям, которым нужно было войти и которые не знали, как попросить. Она стояла там, в кардигане и очках для чтения, с кухонным полотенцем через плечо, и смотрела на него снизу вверх — — и её лицо сделало что-то сложное. — Ох, — мягко сказала она. У Бена ёкнуло в животе. Она знает. Каким-то образом она знает. — Простите, — сказала Мэй, приходя в себя, рука поднялась к груди. — Извините меня. Вы просто — на секунду вы так похожи на — Она рассмеялась, чуть влажно, чуть невпопад. — Вы похожи на моего племянника. На моего Питера. Волосы другие. Но лицо. Жутковато. — Я друг Питера, — сказал Бен. Те же слова, что Каин сказал шесть недель назад на этом же крыльце, — хотя ни один из них так об этом и не узнает. — Ну конечно. — Мэй отступила и широко открыла дверь. — Заходите. Поставлю чайник. Он сел за кухонный стол, потому что она велела, а Мэй Паркер не ослушивались. Она поставила перед ним хороший сервиз — голубые цветы, юбилейный набор, — и он обхватил чашку ладонями и подумал, в полуистерике, что они с Каином, наверное, оба держали эту самую чашку, на этом самом стуле, и что ни один из них не имел на это никакого права. Мэй села напротив. Её глаза были красными. Он заметил это так же, как замечал всё, — глаз Питера на детали, в заёмном теле Питера. Она плакала. Недавно. Много. — Простите мне моё состояние, — сказала она, целясь в лёгкость и промахиваясь на милю. — Странные выдались несколько дней. — Мэй. Всё в порядке? Это был неправильный вопрос. Или правильный. Он смотрел, как тот в неё попадает, — смотрел, как тщательно выстроенная поверхность трескается прямо посередине, как трескается лёд, разом и почти беззвучно. — Нет, — сказала Мэй. — Нет, не думаю. Она вертела чашку в руках. Тот же жест, что он сто раз видел у Питера. Откуда у нас эти вещи, подумал Бен. Что передаётся и через что. — Вы сказали, что похожи на Питера, — сказала она. — Так и есть. И вправду. Когда вы были на крыльце, я чуть не — Она покачала головой. — В моей семье есть шутка. Была. Мой муж — Бен — он так шутил. Всякий раз, когда появлялся незнакомец, чуть похожий на нас, он говорил: осторожно, вдруг это потерянный родственник. Он считал это уморительным. Он много чего считал уморительным, что таким не было. — Маленькая улыбка, исчезнувшая мгновенно. — Я чуть не сказала это вам, только что. Может, вы потерянный родственник. В шутку. Руки Бена сжались на чашке. — А потом я вспомнила, что больше не могу так шутить, — сказала Мэй. — Потому что во вторник это перестало быть смешным. — …Что случилось во вторник? Мэй посмотрела на него — на этого незнакомца, этого доброго молодого человека с лицом её племянника, что появился на её крыльце и спросил, всё ли у неё хорошо, что было больше, чем додумывались сделать большинство людей. И потому что он был незнакомцем, а незнакомцы порой — единственные, кому можно сказать невыносимое, — она это сказала. — К ужину пришёл молодой человек, — сказала она. — Чудесный мальчик. Он помог мне привести в порядок центр FEAST после — после неприятностей там. Кормак. Мак. У него было добрейшее лицо, и он всё смотрел на меня так, будто пытался меня запомнить, и я не могла понять почему. Думала, что веду себя как глупая старуха. — Её голос был очень ровным — так ровны голоса, когда сдерживают потоп одной лишь силой воли. — А потом он нам сказал. Он сделал тест. Генетический тест. Из-за того, что случайно услышал. Бен не дышал. — Он сын моего мужа, — сказала Мэй. — Бена. И мой. По крови. Ребёнок, что у нас был, как-то, где-то, которого мы никогда — которого я никогда — Её ладонь на миг плотно прижалась ко рту. — Шестьдесят с лишним лет я была замужем за этим человеком. Я знала звук его ключа в двери. Я знала, какую ступеньку он перешагнёт, чтобы она не скрипнула. И был ребёнок. Целая отдельная жизнь. А я не знала. И я даже не знаю, знал ли он, мой Бен, до того, как умер. Я никогда не узнаю. Я никогда не смогу его спросить. На кухне было очень тихо. Чайник потрескивал, остывая. — И самое ужасное, — прошептала Мэй, — по-настоящему ужасное — в тот миг, когда я увидела Мака на крыльце, прежде чем он сказал хоть слово, какая-то часть меня уже знала. Так, как узнаёшь запах из собственного детства. Я посмотрела на незнакомца, и всё моё тело сказало: я тебя знаю, — а я велела ему замолчать, потому что это безумие, незнакомцев не знают. А потом он сказал. И я лишилась чувств. Прямо за собственным обеденным столом, как в какой-то мыльной опере. — Она рассмеялась, и смех развалился у неё в руках. — Женщина, что пережила взломщиков, и безумцев, и бог знает что ещё, — и добрый мальчик с челюстью своего отца говорит три фразы, и я падаю. Бен Рейли сидел на кухне Мэй Паркер, держа хороший сервиз, и чувствовал, как уходит из-под него собственный пол. Потому что он знал эту челюсть. Он носил её версию четыре месяца. Он знал паркеровское лицо изнутри — знал в точности, как оно держит горе, потому что это было и его лицо, скопированное, преломлённое, заёмное. И он всё своё короткое и ужасное существование задавал один вопрос в сотне разных костюмов — настоящий ли я, настоящий ли я, есть ли во мне хоть что-то, что и вправду моё, — и когда становилось темнее всего, он отвечал на него единственным доступным способом. Он брал имена тех, кого Питер любил больше всего, и носил их. Бен — за дядю. Хорошего человека. Того, кто сказал про ответственность то, из чего Питер построил религию. Рейли — за неё. За Мэй. Её собственное имя, из времён до того, как она стала Паркер. Он залез в горе этой семьи и вытащил два имени, чтобы надеть их как пальто, потому что клон с заёмными именами был хотя бы чем-то. Был хотя бы нацелен на что-то настоящее. А теперь выясняется, что у настоящего Бена Паркера — человека, чьё имя он взял, святого в мёртвом центре каждой истории, что когда-либо рассказывал Питер, — был сын. От его собственного тела. Его собственной крови. Мальчик с настоящей челюстью, настоящими глазами, настоящим правом по рождению, что вошёл с улицы и разрушил эту женщину тремя фразами. Бен взял имя мёртвого, чтобы почувствовать себя настоящим. А у мёртвого всё это время был настоящий сын. Вот и развязка, подумал Бен, и это была мысль Питера, в ритме Питера, потому что а как иначе. Вот оно, настоящее паркеровское везение. Не злодеи. Вот это. Он понял, что Мэй смотрит на него. Ждёт. Так, как она ждала, — терпением, что было своего рода давлением. Он однажды слышал, как Питер пытался это описать, и не понимал — до этой самой минуты. — Простите, — сказал Бен. Голос вышел не таким. Слишком густым. — Мне так жаль, Мэй. Для этого нет слов. — Нет, — согласилась она. — Нет. — Она вытерла глаза кухонным полотенцем, энергично, как делала всё. — Послушайте меня, вываливаю всё это на одного из друзей Питера. Вы пришли к моей двери, а я усадила вас посреди трагедии. — Ей удалось что-то похожее на улыбку. — Как вас зовут, дорогой? Вы так и не сказали. Вопрос приземлился как лезвие. Его имя. То, что он украл. То, что не было его. Бен. Он не мог сказать Бен. Не на этой кухне, не этой женщине, не сегодня, когда имя сына настоящего Бена ещё тёплым висело в воздухе между ними. Жестокость этого была почти смешной. Его рот открылся. Прозвенел дверной звонок. Мэй поднялась с тихим звуком извинения и пошла по коридору. Бен услышал, как открывается дверь. Услышал её ох — то же мягкое ох — а потом, голосом, ставшим осторожным и тёплым: — …Ещё один. Боже мой. Неужели все друзья Питера такие высокие? И голос Каина Паркера, низкий, хриплый и очень старающийся звучать как человек: — Я друг Питера. Бен закрыл глаза. На кухне, один, держа чашку с голубыми цветами, что принадлежала браку с погребённой в нём тайной, Бен Рейли начал — беззвучно, беспомощно — смеяться. Или плакать. С паркеровским лицом в конце концов и то и другое выглядело совершенно одинаково. Теперь в этом доме их было двое. Два заёмных сына. Два незнакомца, носящих горе семьи как пальто, оба пришедшие к одной двери по одной причине, которую ни один из них не мог назвать. А где-то через весь город, на водонапорной башне, сидел настоящий, уронив лицо в ладони, с бурей в пальцах, которую слишком боялся выпустить. Мэй вернулась на кухню, Каин пригнулся, проходя в дверной проём за ней, уже тянясь в буфет за третьей чашкой хорошего сервиза. — Садитесь, — велела она Каину. — Оба. Вы слишком худые. Они сели. Потому что Мэй Паркер не ослушивались.