Четыре стула

Стена всё ещё была брезентом, но Мэй настояла на столе. Подрядчик сказал — три недели на кирпичную кладку, и кухня всё ещё слабо пахла дымом, и задний двор всё ещё был перепаханными руинами, — но Мэй Паркер всё равно накрыла свой стол, так, как накрывала его шестьдесят лет, через каждую катастрофу, что вселенная бросала в её семью. Хороший сервиз выставлен. Голубые цветы повёрнуты вверх, как любил Бен. Еды на целую армию. Потому что стол был смыслом. Стол всегда был смыслом. Можно отнять стену. Стол отнять нельзя. Четыре стула были заняты, и одно лицо на всех. Питер, где он всегда сидел с шести лет. Бен Рейли напротив, больше не в куртке Питера — он наконец вернул её, тем утром, мелочь, что значила больше, чем сказал кто-либо из них. Каин, что впервые за всю сагу сидел на стуле, по-настоящему сидел, обе ноги на полу, потому что Мэй указала на стул, и указала на него, и на том дискуссия кончилась. И Кормак Крейн, новейший, бухгалтер, тот, что свёл несводимое, — теперь державший тайну вместе со всеми остальными. Четверо мужчин. Двое рождены. Двое выращены в чанах. Двое несут паркеровскую кровь. Двое несут лишь паркеровскую форму. И каждый из них носил, под шрамами, волосами и износом четырёх очень разных жизней, одно и то же лицо — лицо, что Мэй заучила за целую жизнь, лицо, что могла различить спящим, лицо, что любила в сотне преломлений и теперь, немыслимо, кормила всё разом. Она поставила пирог. Яблочный. Хороший. И она встала во главе своего стола с ножом в руке, и посмотрела на этих четверых — на племянника, на сына и на двух незнакомцев, что не были незнакомцами, — и что-то прошло по её лицу, чего ни один из них не мог назвать, а потом она принялась нарезать ломтики, потому что это был её язык, и она давно решила, что скажет всё, чего не может сказать, в измерениях тарелки. Начал Кормак, потому что Кормак был новеньким и ещё не знал, какие вопросы не положено задавать. — Можно я скажу то, что прозвучит странно? — проговорил он, оглядывая стол. — Я Паркер две недели. По крови. Подтверждённо. И я всё жду, что почувствую себя одним из вас, и не чувствую — пока нет. Я чувствую себя человеком, которому вручили имя. А потом есть — он кивнул на Бена, на Каина, — двое из вас, что, насколько я могу судить, вообще не Паркеры по крови, и вы были бо́льшими Паркерами, чем я когда-либо буду. Так что я сижу тут и свожу цифры, и они не сходятся, и это меня слегка сводит с ума, и я должен спросить: что это такое? Что на самом деле делает Паркера? Потому что это явно не кровь — у меня есть кровь, и я всё ещё незнакомец. И это явно не ДНК, потому что — он указал на клонов, — у вас двоих в точности та же ДНК, и вы не — без обид — вы не он. — Он кивнул на Питера. — Так что же? Какая тут строка баланса? Стол затих. Бен повертел вилку. — Я пытался это купить, — сказал он. — Бытие-Паркером. Я пытался это взять. Я носил его жизнь четыре месяца — его работу, его лицо, его куртку. Я даже взял имена. — Он не поднимал глаз. — Бен. За дядю. Рейли — за Мэй, до того как она стала Паркер. Я залез в горе этой семьи, и выбрал два имени, и носил их как пальто, потому что думал — если у меня есть имена, может, я стану настоящим. Может, стану одним из вас. — Он положил вилку. — И не вышло. У меня были имена, и лицо, и воспоминания, и я всё равно был дырой в форме человека. Потому что это нельзя взять. Вот что я усвоил тяжёлым путём. Это не имя, которое можно надеть. У меня были все имена, и я был никем. Каин, на своём стуле, обе ноги на полу, сказал: — Я ничего не брал. — Голос его был хриплым. — У меня нет его имён. У меня нет его воспоминаний — не по-настоящему, мне досталась сломанная копия, версия по уценке. Я никогда не хотел семьи. Я ушёл. Хьюстон, Мексика, Паутина — каждый раз, как хоть что-то начинало ощущаться как принадлежность, я бежал, потому что принадлежать значило терять, а я потерял достаточно. — Он посмотрел на Мэй, что ставила перед ним ломтик пирога. — А потом я сел на этой кухне, с этой женщиной, что не отличала меня от незнакомца с улицы, и она дала мне хороший сервиз, и сказала, что я слишком худой, и положила свою руку на мою, когда та дрожала. — Его челюсть напряглась. — И я этого не брал. Она дала. Вот разница. Бен пытался взять и не получил ничего. Я вовсе не тянулся за этим, а старая женщина протянула мне это через стол, и это первый раз во всей моей — во всей моей изготовленной жизни, когда я хоть где-то почувствовал, что у меня есть место. Мэй ничего не сказала. Она поставила перед Каином ломтик пирога. Но её рука на секунду задержалась на его плече, дольше, чем требовалось, и Каин закрыл глаза. — Хочешь знать, что делает Паркера, — сказал Питер. Все посмотрели на него. — У меня есть кровь, — сказал Питер. — Кормак насчёт этого прав — я Паркер и по крови, и по ДНК. Полный набор. Но я не поэтому им являюсь. — Он повертел вилку, тем же жестом, что сделал Бен, тем же жестом, на котором однажды поймает себя Кормак, — мелкий унаследованный тик общего лица. — Дядя Бен сделал меня Паркером не тем, что вырастил. Он сделал меня им одной фразой. Вы все её слышали, знаменитую версию — с большой силой. Он на самом деле никогда так не говорил; это просто то, во что её превратило моё горе. На самом деле он сказал проще. Он сказал: помогаешь людям, потому что можешь. Не потому, что они твои. Не потому, что у них общая с тобой кровь. Помогаешь им, потому что способен, и быть способным — единственное обязательство, что имеет значение. Он оглядел стол. — Вот и всё. Вот единственная строка баланса, Мак. Не кровь. Не ДНК. Не имя. Выбор. Каждое утро. Каждая сирена. Решение лететь на крик, а не от него, когда было бы так намного легче — так намного безопаснее — просто быть парнем с паучьим укусом, что держит голову опущенной и платит за квартиру. — Питер чуть не рассмеялся. — Что, к слову, я даже не могу. За квартиру. Я на четыре месяца задолжал. Так что дело определённо не в том, что у меня жизнь налажена. Дело в выборе. Это единственное, что у меня есть и что по-настоящему моё, — единственное, чего вселенная не может ни отнять, ни скопировать, ни вырастить в чане. Норман носил маску и не чувствовал ничего, потому что ему ни разу не пришлось это выбрать. Бен взял имена и остался дырой, потому что имена — не выбор. Выбор — вот выбор. Он посмотрел на Бена, и что-то в его лице было не прощением — пока нет, — но чем-то соседним. Дверью, которую не захлопнули. — Хочешь быть Паркером, Бен? — тихо сказал Питер. — Ты уже начал. Ты рассказал мне про Брайана не для того, чтобы самому полегчало, — ты рассказал, зная, что я могу пустить в ход на тебе эту новую штуку в руке, и сидел, и дал мне решать. А потом ты пошёл в ту лабораторию и построил то, что поможет ему, — починку, о которой никто не должен был узнать, извинение, которого Брайан никогда не услышит. Это не имена. Это выбор. Это первая по-настоящему паркеровская вещь, что ты когда-либо сделал. Не потому, что ты её взял. Потому что ты наконец её выбрал. Глаза Бена были влажными. Он ничего не сказал. Ему и не нужно было. — Так а что насчёт меня, — сказал Кормак. Тихо. — У меня есть кровь и ничего из остального. Я бухгалтер. Я не собираюсь — я не могу ловить здания. Я никогда не полечу на крик. Самое опасное, что я делаю за день, — судебный аудит. — Ты свёл тайну, — сказал Питер. — Ты за одну ночь свёл цифры, а потом сел на мою ступеньку в половине третьего ночи и сказал мне, что знаешь, когда промолчать было бы для тебя безопаснее, потому что решил, что не станешь ещё одним молчанием за столом этой семьи. Это был выбор. Паркеровский выбор. Тебе не нужно ловить здания, Мак. Тебе нужно просто продолжать выбирать не отводить взгляд. В этом вся работа. Большинство из нас и с этой-то частью не справляются — спроси Мэй. Она пятнадцать лет отводила взгляд, и она самая сильная из всех нас. Мэй Паркер, отрезая последний ломтик пирога, замерла. Она не подняла глаз. Она пятнадцать лет не поднимала глаз именно на это. Но она отложила нож, и встала во главе стола — стола, что пережил всё, стола, что был смыслом, — и посмотрела на четырёх мужчин с одним лицом, на свою невозможную, разбитую, собранную семью, и сказала самое близкое к правде, что когда-либо выпускала в воздух: — Я знала, — сказала она. — Часть. Бо́льшую часть. Уже давно. — Голос её не дрожал; у неё были годы практики держать его ровным рядом с невыносимым. — Я не стану говорить остальное вслух. Я слишком стара, чтобы этому учиться, и, по-моему, — по-моему, есть вещи, которые семье позволено знать вместе, без того чтобы кто-то их произносил. — Она посмотрела на Питера, и глаза её были свирепыми, и яркими, и ужасно добрыми. — Но я кончила притворяться, будто не знаю, что есть тяжесть. Я смотрела, как мой мальчик несёт её один всю свою жизнь — с детства, ещё до того, как я поняла, на что смотрю, — и я позволяла, потому что думала, что самое доброе, что я могу сделать, — это не спрашивать. — Её челюсть напряглась. — Я ошибалась. Самое доброе — не отводить взгляд. Самое доброе — то, что делает он. Ты не отводишь взгляд. Ты помогаешь, потому что можешь. Так что. — Она взяла тарелки. — Теперь вас четверо. И тот мальчик, Майлз, и Джанин, и кто там ещё будет вплетён, — место есть, вот что я хочу сказать. Какой бы ни была тяжесть, теперь рук больше. Это всё, что я хочу об этом сказать, и я это сказала, и теперь мы будем есть пирог. Четверо мужчин с одним лицом посмотрели друг на друга через стол Мэй Паркер. И Кормак — бухгалтер, новейший, тот, что всё ещё сводил цифры, — сказал, наполовину себе, с изумлением человека, чей баланс наконец, полностью сошёлся: — Вот она, паркеровская проблема, да? Настоящая. Не везение. Не злодеи. — Он оглядел стол: оригинал, что её выбрал, клон, что пытался её взять, клон, которому её дали, кровный родственник, что только учился её выбирать, старуху, что пятнадцать лет отводила взгляд и кончила. — В том, что любой из вас мог бы уйти. У вас у всех есть причины. Одно везение — господи, везение — любой здравый человек бежал бы. И никто из вас не бежит. Вы всё выбираете крик. Вы всё выбираете стол. Вы всё выбираете друг друга, даже когда в ярости, даже когда ещё не можете простить, даже когда стена — брезент, а задний двор — воронка. — Он покачал головой. — Вот в чём проблема. Вы не можете перестать это выбирать. Никто из вас. Это не в крови. Это хуже крови. Это решение, что вы все продолжаете принимать, каждый божий день, хотя вам было бы безопаснее не принимать. — Да, — тихо сказал Питер. — Вот она, паркеровская проблема. И Мэй Паркер поставила последний ломтик пирога посередине стола, где любой из них мог до него дотянуться, и выдвинула пятый стул — пустой, тот, на котором никто не сидел, тот, что был стулом её мужа, тот, к которому она будет накрывать место до конца своей жизни, потому что это был её выбор, её версия полёта на крик, — и села на свой собственный стул во главе собственного стола, в своей разрушенной кухне, за своим незапертым окном, окружённая невозможной семьёй, что вселенная вырастила, и сломала, и разбросала, и каким-то образом, вопреки всякому везению, доставила к её двери по одному одинаковому лицу за раз. — Ешьте, — сказала Мэй Паркер. — Все. Вы слишком худые. И они ели. Потому что Мэй Паркер не ослушивались. И потому что — каждый из них, на свой сломанный лад, кровь или чан, названный или безымянный, оригинал или копия, — каждый из них выбрал, снова, сегодня, быть в точности там, где был. А это, в конце концов, было единственным, что когда-либо делало Паркера. Был пирог. Было, наконец, достаточно. КОНЕЦ