Часть 2 Шавка.

Часть вторая: Шавка. Он явился, как всегда, внезапно. С двумя бутылками сидра и фарисейской улыбкой, которая резала по живому своей натянутой неискренностью. Фуражка, щегольски надетая набекрень, и дешёвая сигарета в зубах. Слово «привет» прозвучало между нами как щелчок затвора — фиксирующий неестественность момента. Я изучала его, не прикасаясь. Этот весёлый, развязный фасад был таким хрупким, что я боялась дыхнуть, чтобы он не рассыпался, обнажив то, что было под ним: жестокие, как удар хлыста, слова о том, что он меня больше не любит, что я ему не нужна, что я вызываю отвращение и истощаю его. Я стала архивариусом нашей боли, тщательно собирая каждый его жест, каждую интонацию — на случай, если это последнее свидание. Помню, как я прежде любила смеяться над всеми этими влюблёнными идиотами. Никогда не упускала возможности их поддеть. Не понимала, о чём это они вечно поют? Придурки! Жить ради кого-то, ходить с вечно влюбленным взглядом Жучки, ожидающей подачки. Доверять кому-то свою душу — фу! Какая же гадость! Сплошные розовые сопли, хорошо, что меня не затронула эта болезнь! Так рассуждала прошлая я. Жить ради кого-то — то же самое, что построить дом без фундамента, на песке. По злой шутке рока теперь посвятить свою жизнь служению любимому человеку… Да, теперь эта идея не казалась больше мне такой уж бесперспективной... Чёртовски наивно было полагать, будто время не слижет гребнем прибоя наш маленький «Кошкин дом»… «To die by your side — is such a heavenly way to die!» И вот — капкан схлопнулся вновь. А Шура — дура. Опять. Помню, в тот день я наштукатурилась, как в последний раз. Хотела почувствовать хоть какой-то барьер между собой и хищным миром вокруг. Мимикрировать под общество, слиться с однообразной массой прочих лжецов. Нарисовать совершенно другое лицо. Лицо уверенного в себе человека. Человека, который любит и ценит себя. Но как бы я ни храбрилась, всё равно ощущала себя маленькой девочкой, тайком забравшейся в мамину косметичку и нацепившей «взрослые» шмотки... Я стою ссутулившись в коридоре, удивлённо уставившись на своё отражение, и теперь вижу в нём незнакомку. Как ни стараюсь, не могу отыскать ни единой чёрточки «прежней» себя. «Ты действительно думала, что тебя кто-то полюбит "как есть", без всей этой мишуры? — флегматично спросил злобный, самокритичный голос в моей голове, пока я всё таращилась и таращилась в зеркало: глаза потухшие и молящие, как у бассета. — Ты в самом деле так легко повелась? Ты правда когда-то верила в эту херню?» Та ночь была чернее бемоля. И, казалось, она насмехалась над этой дешёвой, старой как мир мыльной оперой. Первые фонари сладострастно снимали с продрогших сентябрьских улиц их чёрный чулок. Репчатые маковки церквей соседствовали с неоновыми, эпилептично мигающими вывесками стрип-клубов и кабаков. Усталый воздух пропах «Филип Моррис» и петрикором. Свинцовое небо прорезали кровеносные капилляры веток, пульсируя и сокращаясь. Мы сидели на «нашей» скамейке, и он шутил о всякой ерунде. На какое-то мгновение мне захотелось поверить в эту иллюзию. Сбросить груз памяти и сделать вид, что дурного сна не было. Шура — шкура. Плетёшься неуверенно за своим хозяином, как дворняга из повести Булгакова, нелепо и неуклюже цокая за ним на иголочках каблучков. Малолетняя, бестолковая, простодушная бестолочь. Щемишься и ёжишься, опасаясь, как бы не окатили опять кипятком... Ты так кичилась своей свободой и независимостью. Тогда ты и подумать не могла, каким кайфом будет кому-то принадлежать. Самым большим удовольствием в жизни, ведь жить ради кого-то всегда немного легче, чем жить ради себя... Вдруг он наклонился. Я, наученная горьким опытом, инстинктивно подняла руки в жесте капитуляции. Но он всего лишь развернулся и положил голову мне на колени. Я не решаюсь первой прикоснуться к нему — всё ради того, чтобы снова не пораниться о его презрительную гримасу, только бы снова не чувствовать, как он меня оттолкнёт... В который раз рассматриваю любимое лицо, жадно впитываю драгоценные черты. Острые скулы и треугольное лицо, усыпанные крупными веснушками, выделяющимися на бледной, шелковистой коже. Волосы и ресницы неправдоподобно канареечного цвета от природы. Моя любимая деталь — ярко выраженный нос с горбинкой, который придаёт лицу изысканность и характер. У Дани обычно чуть влажные губы и уголки рта, что всегда направлены вниз. Даже когда он улыбается, обнажая некрупные зубы с небольшим расстоянием между резцами. Это придавало его образу безумия, изюминки и неидеальности. Так было легче поверить, что такой человек действительно существует. Раскосые глаза были необычного, охристо-травянистого цвета, который за бугром, наверное, назвали бы «hazel». Сейчас они кажутся спокойными и миролюбивыми. Их внешние уголки всегда смотрели вверх, придавая парню хитрый вид и создавая ощущение, что он явно что-то задумал, даже если это не так. Я про себя улыбнулась, боясь привыкнуть к этому мимолётному блаженству тепла. Счастье коснулось меня так внезапно, лишь ненадолго взгромоздившись мне на плечо, чтобы отряхнуть своё нарядное оперение. Я боялась спугнуть его, словно то было тропической птицей редкой масти, не водившейся в нашей северной полосе. Если кому расскажу, никто не поверит, что я застала такую диковинку в наших угрюмых дворах. Сейчас, лёжа у меня на коленях, он выглядел как сытый и довольный кот, свернувшийся клубком подле хозяйки. Не хватало ему только, чтобы замурлыкать от души. «Что же с нами сталось? И что же с нами будет...» — от этой жуткой мысли я про себя вздрогнула. «Я так ужасно устала. Прошу тебя, сегодня... просто... обмани меня. Обними меня...» Я осторожно перебирала его золотистые пряди, боясь перейти невидимую границу дозволенного, установленную им для меня. Держала его голову, как хрупкий цветок, который рассыплется морем лепестков, если неаккуратно к нему прикоснуться. Изредка я замечала на его лице отблеск того озорного мальчишки, каким он был, когда мы повстречались. Того, что не осудил меня за шкодничество, вместо этого став разбойником вместе со мной. Меня согревало осознание того факта, что он всё ещё жив, просто глубоко спрятан внутри. Погребён под грудой цинизма, страха и едких слов. Вот мы и дома. Громко тикают часы. На стене пыльный ковёр, немой свидетель нищеты и юношеского голодранства. Кругом вульгарный антураж наследия Советов. Молча я сняла пальто, села на подлокотник дивана. На чашке след от маминой помады и чёрные вековые круги. «Кого я пытаюсь сейчас обмануть? Как же сделалось так, что я, заядлая правдорубка, с недавних пор от отчаяния, безрассудно и малодушно уповаю на ложь? Шура... как давно ты стала шавкой? Но с каких это пор это так? Права была всё-таки Ёлка, наша географичка, говоря, что: "Из этой нахальной выскочки Азаровой ничего путного не вырастет!" Шура-дура, что же он сделал с тобой? Как ты это допустила? Сколько можно его прощать и прощать?» Я принялась рассеянно копошиться в компьютере, сама не зная, чего ищу, просто прячась от неловкости, боясь взглянуть ему в глаза и увидеть вновь этот фарисейский оскал, жалкую тень его прошлой, простодушной улыбки. Моим самым большим ужасом была его бесстрастная, лицемерно-равнодушная маска. Я отчаянно не хотела вновь поцарапаться об неё. Внезапно я ощутила на своей талии его тёплые шершавые руки и вздрогнула. Он повернул моё лицо и абсолютно бесстыдно, но в то же время нежно поцеловал меня прямо в губы, вместе с тем осторожно и бережно притягивая к себе. Я пыталась ухватиться за остатки благоразумия, но оно ускользало из моих рук, словно газовая вуаль. В голове прозрачной ланью промелькнула последняя сардоническая мысль: «Ну и где же твоя чёртова "женская гордость", когда она так нужна?! Просто вытолкни за дверь, так же, как выталкивала всех тех ублюдков, кто приходил до него. Хлопни дверью и больше ни о чём не жалей! Ни о чём не жа...» И вот я уже плашмя лежу на спине. Поцелуи из робких становятся всё более и более настойчивыми. В моей груди разгорается алым пламенем всё это время тихо тлевшая страсть. Я судорожно прижимаю его к себе, словно изголодавшийся путник, прильнувший к кувшину с водой. Мне нравится ощущать тяжесть и силу юношеского тела, чувствовать под своими пальцами словно бы лёгкую, нетерпеливую вибрацию от того, что жизнь в нём бьёт через край. Я чувствую его жар и то, как он напружинен, отчаянно склонившись над моей хрупкой, беспомощной фигуркой. Знакомый запах его духов опьянял, но сейчас он был разбавлен незнакомым мне прежде, синтетическим амбре. От него исходил странный запах чего-то жжёного, приторного, непонятного... Сероводород? Уксус? Йод? Аммиак? Зрачки напоминали два бездонных колодца, несмотря на яркий свет настольной лампы. Его глаза, видимо, потемнели от нарастающего вожделения. Я тонула в них, не жалея ни о чём. Тонула в этом безбрежном безумии, уже не надеясь спастись. «Растерзайте меня, падальщики!» Жар, жар, повсюду обжигающий, пышущий жар! Я пытаюсь стянуть с себя штаны, но он шлёпает меня по руке и мягко отводит мою руку за голову. Не оставляя меня надолго в этой пытке томления, он всё делает сам. Осыпая поцелуями моё лицо, шею, ещё не оформившуюся, до нелепости подростковую грудь и похожие на капсюли соски. Даня мучительно медленно спускается вниз, не оставляя мне шансов на сопротивление. «Шура-дура, я голая и никчемная, продолжаю бессознательно извиваться в его тяжёлых и жадных руках. А ведь ты попалась в тот же крючок, что и почти восемь миллиардов прочих людей — ты просто хотела, чтобы тебя любили...» Он ловко надевает защиту, но вместо того, чтобы войти, медленно спускается вниз. «Откуда у него презервативы? Я точно ничего подобного не планировала. Мы ведь никогда прежде не… мда… очевидно, что сегодняшний перфоманс был тщательно спланирован им заранее. Шура, ты безнадежна. Наивная дура! А зачем ещё он мог прийти к тебе так поздно, зная, что родители уедут на дачу? Книжку тебе почитать перед сном? Идиотка…» Его пальцы во мне, и я благодарно изгибаюсь в пояснице. Наконец-то он входит в меня, тело простреливает резкой болью, и я обвиваю его корпус ногами, а он неторопливо двигается, не спеша входить слишком резко. Вместе с болью наступает долгожданное ощущение, что наконец-то заполнилась пустота в моей душе. Все детали снова встали на место, с мелодичным щелчком вернулись обратно в этот безупречный, задуманный природой, первобытный механизм. «Меня пленит заведомая ложь…» Его имя вновь и вновь тихим шепотом срывалось с моих губ. Он поднялся, закинул мои ноги мне на плечи, удерживая их руками, и начал жёстко и ритмично входить в меня под аккомпанемент моих истеричных криков. Мои жилистые пальцы с обгрызенным лаком впились в худые мальчишеские предплечья. На его руках остались на память обо мне розовые полоски, похожие на борозды на жнивье. Я положила руку на его таз, чтобы проникновение не было таким болезненным, но он лишь наклонился ко мне и продолжил, чередуя круговые толчки с продольными, изредка хрипло спрашивая, нравится ли и хорошо ли мне сейчас. Ладони стискивали мою шею всё крепче, обещая оставить на завтра следы. В лихорадке экстаза я с ужасом обнаружила, что мне это нравится. Что всё так, как и должно быть. Так, как я этого заслуживаю… Мне хватило сил лишь на то, чтобы пискнуть: «Я люблю тебя». Но он не ответил мне тем же, лишь дразняще укусил меня за ухо, и по моему телу вновь пробежала волна щекотки и дрожи. Жестокое танго резко прервалось, когда он внезапно откинулся на спину, и я с энтузиазмом принялась сосать его член. Он вёл себя не так, как обычно, — более грубо и более настойчиво. Я впервые поняла, как же сильно ему это нравится. Даня схватился за мои волосы, задавая движениям темп. Затем он вдруг с силой сжал мою голову и вогнал член мне в самую глотку, гортанно застонав от наслаждения, прежде чем меня отпустить. Из моей груди вырвался горький каркающий кашель. А он снова склонился надо мной, благодарно поцеловав в губы, мягко и вкрадчиво проговорил: «Вместо тысячи слов нужно просто сделать своей девушке приятно». Я ничего не поняла, мою голову диким роем заполонили тревожные мысли: «Какая я, к чёрту, твоя девушка? Я всего-навсего твоя глупая, верная шавка. Скулящая собачонка, разве ты сам так не говорил? Да, Даня, это твои слова... Я слышала о том, что самоуничижение — тоже форма гордыни, и теперь я всласть им упиваюсь, ища эстетику там, где её и вовсе быть не могло. Быть может, это так потому, что единственное, что я хорошо умею делать в этой жизни, — это страдать. Со мной точно что-то не так. И вообще, ты же вроде как бросил меня? Сам сказал, я тебе не нужна. Что здесь вообще происхо...» Поток сознания был прерван. Игра продолжалась. Я наблюдаю за происходящим как будто со стороны. Как будто душа покинула моё бренное тело. Как будто это не я… Он поставил меня раком и начал методично входить сзади. Я почувствовала, как напряжение стягивается тугим узлом внизу живота, приближая меня к разрядке. Он завёл мои руки за спину и приподнял их, чувствую, как что-то хрустнуло в районе ключицы, и тут я, изогнувшись дугой, забилась в непроизвольных конвульсиях. Оргазм достиг умопомрачительной, взрывной мощности. Я кричала от удовольствия, стоя на коленях; он ласково обнял меня сзади за грудь и живот, продлевая удовольствие и прижимая всем телом к себе. Да нет же. Это не происходит по-настоящему. Точно. Это всё понарошку. Он мягко прошептал мне на ухо: «Тихо, тихо, тихо», — словно бы утешая беспокойного ребёнка, и осыпал поцелуями мою шею, пока я продолжала дрожать. «До чего же жестокими были именно эти слова... кажется, давеча именно так ты меня утешал в наше самое первое утро. Почему сейчас ты пачкаешь непременно именно их?!» Внезапно мне захотелось отмыться, сбежать далеко-далеко, но уже без него. Свернувшись калачиком, разреветься, забившись в самый тёмный угол как маленькая. Спрятаться ото всех и никого больше не видеть. Никого и никогда. Сама надежда теперь мне отчего-то казалась растлённой и опороченной. «Да… не так я, конечно, себе это представляла…» За окном тогда выпал первый с той самой прекрасной и самой страшной февральской ночи снег. Это была та самая завораживающая, казалось бы ещё осенняя ночь, когда зима являлась впервые, как чудо и как очищение. Именно она всегда казалась мне отчего-то очень-очень важной, особенной. Будто бы в такую ночь просто не может случиться ничего дурного! Она была девственна, по-детски невинна и чиста, словно благоухающе-белое платье невесты. Так мне всегда казалось, когда я была ещё глупой, зелёной девчушкой. Видимо, это всего-навсего очередная установка из детства, с которой мне уже давно пора тоже расправиться... никакая к чёрту я не невеста, скорее — Вилиса, можно даже сказать бесприданница, прямо как в том мрачном, старинном балете. Когда я была младше, он всегда наводил на меня жуть, если просто шёл по ТВ, видимо, чувствовала, что и со мной однажды такое может случиться. Да и знала я об этом с самого начала, так что тут, верно, нечему удивляться. Раньше я наивно предполагала, что каждый человек втайне мечтает о том, чтобы его «разгадали». Вот только Даня оказался, как всегда, исключением. Ему, «ветреному сорвиголове», как ни странно, во всём важен контроль. А попробуешь понять его немного глубже, увидеть душу, подобраться к ней чуточку ближе, чем он сам это тебе позволяет, — и он отгрызёт тебе руку. Да, видимо, пугливый зверёк решил наказать меня за попытку подобрать к нему ключик, ибо сам понятия не имеет, что его там ждёт. Слишком ревностно охраняет свой иллюзорный образ «тонкой творческой натуры». Возможно, предчувствует и панически боится, что, раскрыв этот сейф, обнаружит в своей душе посредственность и пустоту? Может, и так, жаль, этого мне уже не узнать никогда... Всё закончилось так же резко, как началось, и он уснул спиной ко мне, такой же неприступный, как и прежде, словно и не было между нами этого интимного откровения. Каменный бастион по имени Данька Юрганов из 11 «Г». «Г» — значит грёбаная, неприступная крепость, окружённая лавовым рвом! Только полная идиотка решится её штурмовать! Я забылась в тревожном сне, проклиная себя за слабость, ощущая явственнее прежнего значение слова: «обесчестить». Наутро, когда я только-только проснулась, он уже был одет, педантично застёгивая пуговицы на воротнике белоснежной, школьной рубашки. — Ты уже уходишь? «Ты позволила этому произойти...» — упрёк пронесся пулей мимо уха. Звонкая, правдивая, сутенёрская пощёчина от осознания того простого факта, что на самом деле я никогда не была жертвой, но была соучастницей всего этого тошнотворного действа… — Да, не хочу уроки пропускать. — Может, останешься ещё ненадолго? Я, всё ещё сонная, голая и растрёпанная, на непослушных ногах подхожу к нему. Сжимаю его в объятьях, уткнувшись носом в плечо. Я не хочу, чтобы этот миг прекращался. Не хочу верить в то, что мне придётся вновь это всё переживать... Я привстаю на цыпочки и хочу укусить его за шею, как я всегда это делала, когда всё ещё было хорошо. Он брезгливо отстраняет меня со словами: — Сашка, ну хватит. Что ещё за детский сад! — я ощетинилась про себя. Терпеть не могу, когда меня называют «Сашкой», ему ли это не знать. — Н-но… Мне ужасно хотелось потрясти его за плечи, растормошить, ударить, в общем, сделать что угодно, только бы заставить проснуться того простодушного мальчика, в которого когда-то я была влюблена, добиться хоть какого-нибудь искреннего чувства, хоть капли подлинности! Но он был холоден и молчалив как пульс у покойника... я физически ощущала, как сильно он меня презирал в этот миг... но никак не могла понять — почему? — Мне нужно идти, — отрезает он беспощадно. Я шмыгаю носом, надеваю шлёпанцы не на ту ногу и накидываю домашний халат, чтобы проводить его до двери. Сама надежда теперь мне отчего-то казалась растлённой и опороченной. Стоя на пороге, надтреснутым голосом спрашиваю: — Ты когда-нибудь мне что-нибудь объяснишь? Даня с минуту думает, а потом, грохоча по ступеням подъезда, невинным и вместе с тем пренебрежительным тоном бросает себе под нос: — Да не, впадлу. «Шалость удалась» — да вот только в этот раз, увы, шутку придумали без меня. По обшарпанному подъезду эхом раздаётся абсолютно невинный, колокольчиковый, мальчишеский смех. И он вприпрыжку удаляется прочь... Дорогой читатель! Если ты хочешь погрузиться в атмосферу текста ещё и аудиально, то настоятельно рекомендую теперь прослушать собранный специально для «Шавки» плейлист: https://music.yandex.ru/users/nphne-rtz3ugrq/playlists/1005?utm_medium=copy_link&ref_id=4940a166-1705-40cb-a0ca-0680cd0a5600 А вот и его развёрнутое объявление 👇🏿 My Obsession — Cinema Bizarre «Let us make thousand mistakes / Cause we will never learn». Шура одержима, и как же эта песня про неё... Домой — Вельвет Отчаянная попытка Шуры всё починить, щедро приправленная музыкальными метафорами. Очень сентиментальная песня. В плейлист добавила по совету Татьяны Кузьмичёвой. Closer — Nine Inch Nails Секси-песня об объективизации и животном влечении. Как сказала моя подруга Ангелина: «Идеально подходит, чтобы мыть полы и чувствовать себя роковой женщиной». В унисон — ATL Болезнь просачивается в твой разум и быт. Сопротивление бесполезно. Lullaby (Remastered) — The Cure Песня рассказывает о человеке, похожем на паука. Из его сетей невозможно выбраться. Pure Morning — Placebo Очень циничная и грубая песня. В моей голове фронтмен вещает голосом Дани. Strange Weather — Anna Calvi, David Byrne Состояние растерянности, оглушённого сознания. Очень болезненная, но вместе с тем дарующая надежду. Песня заставляет задуматься о вечном. А ещё под неё хорошо гулять в одиночестве по дождливому парку. Exit Music (For A Film) (Remastered) — Radiohead Песня-перевёртыш. Мотив всё тот же, что и в первой части (побег от всего), но теперь в инфернальной и хтонической аранжировке. От этой песни у меня до сих пор мурашки бегут по спине. За наводку спасибо моей редакторше Даше. Обмани меня — UBEL Строчка с паронимами «обними» и «обмани» настолько хороша, что я продублировала её в текст. Эта песня так трогательна. В ней — последняя надежда Шуры, и она каждый раз вдребезги разбивает мне сердце. Мне скучно жить — ЛСП, Oxxxymiron Отношение Дани к сложившейся ситуации. Его новая, безразличная, высокомерная сущность. Канат — ЛСП Эта песня Олега очень органично вписалась в канву моего повествования. Этот истеричный ритм, кричащие ударные — всё в этой песне работает на создание атмосферы. Лисы, волки — Сироткин Это история о поиске тепла и о том, как сильно и бездумно зверьки привязываются к тем, кто однажды их приручил. Pause — Eddy de Pretto, Yseult Эти слегка расстроенные клавишные звучат просто божественно. Холодно и отчуждённо, как сама ночь. Текст песни так же идеально вписывается в контекст по смыслу. Ночной ларёк — Монеточка Атмосфера потерянности и одиночества в ночном городе, брошенности и отчуждённости. Bath of Time — Coma Cinema В этой песне главная фишка — перкуссия. За счёт слегка смещённой сильной доли и рассеянного ритма создаётся впечатление небрежности или того, что барабанщик находится под веществами. Сам текст повествует о «ванне времени», так что здесь это песня последнего погружения Дани в свою прошлую сущность перед окончательным разрывом... Кладбище самолётов — Валентин Стрыкало Для меня это тоже поэзия в чистом виде. «Прости мне мои расспросы, но это невыносимо» — это буквально мольба Шуры в конце второй части. Песня готовит читателя к предстоящей зиме. Лично мне она причиняет невыносимую боль, которую невозможно забыть. Ghost Boy — Lil Peep Самое точное описание новой личности Дани. Просто вслушайтесь в текст. Ghost Girl — Lil Peep Ритм становится ещё более рваным и развязным. «Yeah, I know you're tight girl, so I make her blow me» — тошнотворная фраза, напрямую отсылающая к тексту и его мерзким событиям. Spotlight — Lil Peep Эти песни кажутся откровенными и похотливыми. Текст весьма примитивен и даже не требует особого знания английского языка. Nuts — Lil Peep, rainy bear Это эстетизация грязи и жизни в грязи. Нечто, пришедшее к нам из эпохи декаданса, быть может? Why'd You Only Call Me When You're High? — Arctic Monkeys Даня буквально приходит в состоянии изменённого сознания. + Песня круто подходит по вайбу. Satan, It's You — Jett Screams Песня о любовной одержимости и об отношении Шуры к Дане. Бесимся — Веня Д'ркин Песня самого недооценённого русского барда. Она подходит под кульминацию второй части книги. Если ты мой настоящий друг — Race to Space «Может, останешься ещё ненадолго?» — С этой песней приходит отчаяние, но вместе с тем и трезвость. Нет защитников тебе — Кошка Сашка Чувство брошенности и щемящего одиночества. Чудес больше не будет... Буря — UBEL Первый взгляд правде в глаза. Мрачное утешение...