Imaginarium

Единственный приличный номер в «Кабаньей голове» был закреплен за Люциусом. Конечно, он там не жил — останавливался. Иначе никаких сил мира не хватило бы, чтобы потомок рода с историей в десять веков все еще не потерял разум и уважение к себе. Роскошью здесь не пахло. Зато не пахло и сыростью, и мышами. Люциус расстегнул верхние пуговицы рубашки, закатал рукава, смочил ладони в холодной воде, прижал их к щекам и выдохнул. Почему отец не мог найти кого-то еще на роль посыльного? Что за странная идея вводить его в курс дел путем бесконечного хождения по кабинетам и долгим унылым беседам со стариками, выжившими из ума? Они высасывали из него силы. Люциус промокнул лицо свежим полотенцем и отбросил его в сторону. Завтра это закончится. Он вернется в мэнор, встретится на неделе с друзьями и расскажет им о своих страданиях. А еще через месяц они с Нарциссой отправятся в путешествие, где смогут насладиться друг другом и развеять грусть. У него появится жена. Юная, красивая, идеально ему подходящая, понимающая и достойная. Он больше не будет проводить ночи в одиночестве и холоде. Как ни печально, но для хорошего сна ему нужна женщина. И лучше любящая. В дверь постучали. Люциус, который уже собирался растянуться на постели и немного помечтать о ближайшем будущем, цокнул языком и устало выдохнул. Сейчас у него спросят об ужине и «не нужно ли что-нибудь еще». Что это место может предложить ему? Пережаренный бифштекс? Несвежую постель? Люциус распахнул дверь и тут же пожалел об этом. Это место предложило ему ад на земле, залитый слезами экзальтированной женщины. — Ты не собирался сообщить мне о своем приезде? — Сивилла Трелони толкнула дверь и, не дожидаясь приглашения, вломилась в комнату. — Я с самого утра знала, что ты приедешь. Я чувствовала это вот здесь, — она с размаху шлепнула себя по пышной груди. — Оно горело и жгло меня. — Может, ты просто что-то не то съела? — Люциус закрыл дверь и мысленно пожелал себе терпения и удачи. Она встала посреди комнаты, вскинула руки к потолку и чрезмерно эмоционально воскликнула: — Разбивай мое сердце неуместной иронией, давай! Ты же так в этом хорош. — Я хорош во всем, Сивилла. Это должно было продлиться недолго. Обычно запал Сивиллы иссякал через полчаса. Конечно, за эти полчаса она успевала применить все свои уловки, начиная с обвинений и заканчивая откровенными домогательствами, но в итоге, вымотанная и уставшая, посылала в него десяток проклятий и уходила, громко хлопнув дверью. Последний такой спектакль случился в поместье Нотта, куда она пробралась под видом певицы. Пела Сивилла откровенно паршиво. — Это пока. — Она обернулась и зловеще прищурилась. — Настанет день, когда ядовитые змеи обовьют твое тело и начнут душить, а ты сможешь только жалобно скулить. Люциус прикрыл глаза и вздохнул. — Давай мы дождемся этого дня по отдельности и ты счастливо похлопаешь в ладошки. А сейчас уходи, пожалуйста. — Ты не веришь моим предсказаниям! — Она отбросила пышные волнистые волосы, которые Люциус когда-то считал очень привлекательными. — Не веришь, что я вижу будущее. — Сивилла, ты не видишь будущее. Большую часть времени ты бредишь, иногда выкрикиваешь что-то несвязное. — Молчи! — Она угрожающе взмахнула указательным пальцем. — Ты не знаешь, на что способен род Трелони! Мы влияем на ход истории, мы меняем судьбы. В ее глазах горел опасный огонь, и Люциус быстро понял, что спорить с Сивиллой сейчас — прыгать в реку, полную аллигаторов. — Хорошо, — он примирительно выставил руки вперед, — согласен. Ты влияешь на магический мир. А можешь сейчас повлиять на свое тело и перенести его куда-нибудь подальше отсюда? Он слышал, как из ее легких с шумом вышел воздух. Вряд ли Сивилла могла предсказать хотя бы меню своего ужина, но она точно умела зловеще дышать. А еще она знала, что прямо сейчас ее грудь призывно поднимается и манит своей мягкостью. Но Люциус уже нащупался. — Как легко ты забыл нас. Или это притворство? — Она шагнула ближе, окутывая его ароматом невозможно сладких духов. — Я пытаюсь разгадать твои мысли, изучаю их в волшебном шаре, но вижу только тьму. — Так и должно быть, Сивилла. — Он положил руки ей на плечи. — В шаре — тьма, в сердце моем — пустота. Я безразличный ко всему пресыщенный мерзавец. Давай на этом и закончим. Она смотрела на него огромными голубыми глазами, и Люциусу казалось, что он отвергает наивного ангела, хотя ни ангельского, ни наивного в Сивилле не было почти ничего. Когда-то он повелся на эту уловку. Теперь расплачивался. В тот выпускной год в Хогвартсе ему было одиноко. Мать умерла двумя зимами раньше, отец никогда с ним близок не был. Люциус мерз в своей постели в подземелье и отчаянно себя жалел. С Сивиллой все случилось как-то нелепо и случайно. Она подошла к нему в школьном дворе, взяла за руку и начала рассказывать, что ждет его большая любовь, успех, известность и богатство. Конечно, Люциуса такой расклад будущего устроил. Он не стал над ней подшучивать, тем более что Сивилла хоть и была странной, но обладала выдающейся фигурой и миловидным лицом. У нее были большие глаза и маленький носик, пышные волосы и пухлые губы. Выбор пестрых нарядов Люциуса несколько смущал, но экстравагантность тогда была в моде, а у Сивиллы был свой стиль. Стиль Люциус уважал. Поэтому, когда однажды она предложила ему закрыться в классе для прорицаний и погадать на волшебном шаре, сопротивляться не стал. Сивилла отвлекала его от тягостных дум своим бессмысленным щебетанием и приятно пахла. А еще на ее мягкой груди он засыпал быстрее. Тем более что ему даже не приходилось утруждать себя, стараться, завоевывать или соблазнять. Сивилла радовалась всему. Расстраивалась тоже из-за всего. И в эти минуты ее слабости и беспомощности Люциус чувствовал себя таким сильным и могущественным, что даже начинал в это верить. Но иногда в ангельских глазах цвета утреннего неба вспыхивал огонь, который стоило назвать дьявольским. В такие минуты Сивилла впадала в беспамятство и начинала выкрикивать бессмысленные фразы, пугающие и одновременно интригующие. И где-то в глубине души Люциусу льстило, что эта сумасшедшая одержима именно им. Но выпускной год подошел к концу, Люциус покинул Хогвартс, а Сивилла оставалась в его стенах еще на год. Они расстались мирно и даже романтично — Люциус подарил ей на память рукоятку для палочки, инкрустированную рубинами. Но, как оказалось позже, расстался только Люциус. — Ты собираешься жениться? — Сивилла без конца теребила кулон на длинной цепочке, голос ее почти дрожал. — На Нарциссе Блэк? — Увидела на дне кофейной чашки? — Я увидела это в «Ежедневном Пророке»! Как ты мог? Как мог? — Она развернулась спиной к кровати и не глядя рухнула на нее. Получилось довольно впечатляюще. — Нарцисса Блэк — какой заурядный выбор. Ты не можешь быть так предсказуем. Это замечание Люциуса уязвило. Нарциссу он считал выбором прекрасным, хотя и неоригинальным. Но брак — не место, где стоит проявлять экстравагантность. — Она же совсем тебя не знает. Не знает, как тебя утешить, как согреть, как позволить быть собой. — Ее волосы разметались по подушке и создали из головы солнце. Это почему-то показалось Люциусу смешным. — Или ты уже забыл, где ты настоящий? Люциус не был уверен, что знал. — Подай мне воды, — она царственным жестом указала на кувшин. — Если это хоть на дюйм приблизит тебя к выходу, я принесу еще бочку. — Он налил воды в стакан и передал Сивилле. За окном падал первый декабрьский снег. Мелкий, почти робкий. Опускался на землю и тут же таял. Сейчас бы сидеть у камина и смотреть на огонь в полной тишине. Только не утешать безумную провидицу. — Ты тоже выпей. Ты очень бледный. — Она протянула стакан обратно. Люциус пить не хотел. — Брезгуешь? А когда-то ты испивал мои соки и наслаждался ими. Он опрокинул стакан и выпил залпом. Сивилла вцепилась в его руку и потянула на себя. Кажется, он разбил нос. Зажмурился. Мотнул головой. Раскрыл глаза. Красно-белые полосы кружились над головой. Оглушающая музыка, хохот, грохот, вопли и тошнотворное гудение прямо над ухом. — Только сегодня! Весь вечер на арене! Люциус Малфой! Великолепный и жалкий, умнейший и ничтожный, достойный восхищения и рискующий быть втоптанным в опилки копытами цирковых лошадей. Встречайте! Аплодисменты грянули с такой силой, что в глазах потемнело. Звон пронзил виски, к горлу подкатил ком. Люциус зажал ладонями уши, но кто-то грубо схватил его за плечи и потянул вверх. Кем-то оказалась огромная бородатая женщина. — Ты главный зритель! Первый ряд для тебя! — рявкнула она. Люциус успел бросить взгляд на зал. Трибуны цирка кишели людьми. И он их знал. Его однокурсники, друзья, отец, бабка, давно почившая… — Не мотай головой! Его толкнули — ягодицы резко встретились с жестким креслом. Люциус попытался подняться, но тяжелая рука легла на спину чуть ниже шеи. С него лился пот. Это был кошмар? Или его перенесли в это жуткое место, где давно организовали безумное представление? Но бабка-то умерла — вряд ли ее воскресили. А потом на арену выехал он сам. На моноколесе. В смокинге, отлично сидящем, нужно признать. Сделал круг, заехал на центр арены и остановился. Зал затих. — Я Люциус Малфой — потомок древнего чистокровного рода волшебников. Я расчетливый и хладнокровный. Под куполом зажужжало. Люциус… оба Люциуса задрали головы. Огромный жук с пушистыми лапами кружил над ареной, а потом двинулся куда-то в сторону, дернулся и весь целиком попал в паутину. В секунду в ней запутался, скукожился и замер. — Я… — продолжил Люциус в смокинге, уже не так уверенно, — горжусь своим наследием и обещаю продолжить традиции своей семьи. Из-под земли проклюнулся росток. Он начал расти так стремительно, что люди с первых рядов повскакивали со своих мест и рванули вверх по лестнице, но Люциусу повторить этот трюк не удалось: крепкая рука на плече не дала даже глубоко вдохнуть. Дерево раскинуло ветви, выпустило цветы, которые тут же превратились в плоды и стали набухать, пока не лопнули, а когда лопнули и забрызгали соком арену, оказалось, что внутри них сидели крошечные люди. В платьях, с прическами. Некоторые, правда, без всего. Эти люди бросились танцевать и резвиться, но спустя десяток секунд все превратилось в склоку и хаос. Этих людей Люциус знал — видел на портретах в Мэноре. — Я… — подал дрожащий голос Люциус на арене, — храбр и крепок, и смогу прославить имя моей семьи… — Ты трусливый мальчишка, который только и знает, что кутить и тратить деньги. Это был голос отца. По спине пробежал холод. Эти слова он уже слышал. Тошнота подбиралась к горлу, и в какой-то момент Люциус даже решил, что содержимое желудка уже оказалось вне его тела, но это были соки очередных лопнувших плодов его генеалогического древа. Видимо, жидкость облила и бородатую женщину: она отвлеклась и упустила момент, когда Люциус упал на пол и пополз к выходу. Только вместо выхода он пролез в комнату, заполненную зеркалами. Один из его ночных кошмаров, ужас, внутри которого невозможно дышать. Зеркала были повсюду, и в них Люциус видел себя разным. Красивым, блестяще отвечающим на уроке, жалким, плачущим в постели, радостным, побеждающим и уязвимым. Он бежал по безумному лабиринту, не глядя по сторонам, пока не врезался в очередное зеркало. От боли заискрило в глазах. А в зеркале маленький мальчик с белыми волосами отмывал крылья жуку, попавшему в паутину, чтобы отпустить его и позволить еще немного пожить свою жучиную жизнь. Что-то внутри сжалось — Люциус знал, что этот день закончился насмешками. Ему нужно было выбираться. В конце коридора зажегся факел. Бежать туда! Люциус двинулся вперед, нащупал ручку, толкнул дверь и оказался посреди арены. Ни дерева, ни моноколеса здесь уже не было. Был только огромный трон, на котором сидела женщина, обнаженная ниже пояса. Рассмотреть ее Люциус не мог: слишком высоко под куполом она находилась. — Люци, я здесь. Жду тебя, поднимайся. В секунду ножки трона превратились в лестницу с перекладинами. Ладони взмокли и онемели. Его бросило в холодный пот. До дрожи, до обморока Люциус боялся высоты. И она это знала. Она слишком много о нем знала. И знала, как отсюда выбраться. Он стоял, смотрел по сторонам на полные трибуны, мялся и кусал губы. Почти как в первый день в Хогвартсе. Все вокруг не было реальным, но страх, его страх, был абсолютно настоящим. Он охватывал каждый дюйм тела и даже выходил за его пределы. Если бы сейчас его заставили нарисовать границы этого страха, то Люциус изобразил бы себя в центре огромного серого шара. Но страх не мог помочь ему выбраться. Люциус шагнул к трону. Первая перекладина далась легко, со второй он справился, на третьей ладонь соскользнула, но он удержался. Люциус без конца повторял себе мысль, что все вокруг ненастоящее. Даже если здесь он свалится и разобьется, где-то там в «Кабаньей голове» лежит его вполне живое тело. Может, к этому вообще нужно стремиться. На самом верху, когда купол стал приближаться уж слишком стремительно, Люциус перестал чувствовать ноги. Он впал в странную эйфорию и даже засмеялся, но спустя секунду ухватился за женскую стопу. — Не так быстро, милый, — Сивилла положила вторую стопу ему на плечо. — Иначе придется повторять. Она смотрела на него сверху вниз, как царица, которой принесли дары. У нее даже корона была. Из волос, сложно сплетенных в косы и перевязанных золотыми лентами. Ленты спускались к груди, прикрывая ее весьма ненавязчиво. — Ты ведь знаешь путь, через который родилось человечество? Так вот тебе нужно вернуться по нему обратно. — Сивилла закинула голову и расхохоталась оглушающе громко. — Не буквально, конечно. — Она потерлась щиколоткой о его щеку. Если он выберется, то этот образ попадёт в его личную коллекцию эротических кошмаров. Люциус провел губами по щиколотке и услышал одобрительный вздох. Что ж, он делал это не раз, сделает еще. Пусть и под куполом. В целом, вся его жизнь чем-то похожа на цирк. Он погладил чувствительное место под коленкой, прошел дорожкой поцелуев к бедру, не забыл переставить собственное колено на помост, потом второе, и вполне уверенно расположился между женских бедер. Внутренняя тяга к эстетике и гедонизму не позволила Люциусу выполнить приказ формально, поэтому его язык изучил нижние губы Сивиллы, почувствовал жар ее лона, рапробовал вкус и только после коснулся клитора. Ее стон разнесся по залу, и это Люциуса подбодрило. Руки гладили мягкие бедра, язык двигался в выбранном темпе, изредка отвлекаясь на вылизывания вульвы. Возбудиться, балансируя под куполом цирка, было непросто, но Люциус едва перешагнул через свои двадцать, а Сивилла умела будоражить. Она вцепилась в его волосы и потянула так, что губы плотно обхватили клитор. Это движение обычно предвещало ее скорый оргазм. Барабанная дробь напугала, Люциус чуть не потерял равновесие, но ухватился за трон. Бедра под его пальцами напряглись, он чуть сильнее задвигал языком и услышал громкий грудной стон. Аплодисменты! Публика ликовала! А потом они начали падать. С полной высоты, будто кто-то толкнул трон. Сивилла схватила Люциуса, подтянула выше, впилась в него губами и сжала так сильно, что он перестал дышать. Наверное, потерял сознание. А когда очнулся, она уже сидела на нем верхом. Только без короны, и без лент, вообще без всего. В освещенном парой свечей номере «Кабаньей головы». Ей хватило нескольких движений бедрами, чтобы тело Люциуса отозвалось и толкнулось навстречу. Он знал эту грудь, эту талию, это сжимающее давление и влажный жар. Знал ее запах, ее вкус, ее стоны. Ему сложно было себя остановить, он и не останавливал. Оргазм схватил его за горло, сковал ягодицы и живот, Люциус замер, напрягся, продержался недолго, разливая тепло по телу, и выдохнул. Он не знал, сколько пролежал обессиленныйм, но, когда открыл глаза, Сивилла уже оделась. Она совсем не выглядела разочарованной и расстроенной, ни капли — безумной. Она поправила волосы перед зеркалом и достала из сумки очки. — У меня падает зрение, — будто в воздух произнесла она. — Наверное, чтобы смотреть в будущее, нужно перестать обращать внимание на настоящее, — пожала плечами. А потом развернулась, подошла к постели и присела на краешек. Наклонила голову и посмотрела на Люциуса каким-то совершенно новым, пугающим взглядом. — Ты себя очень часто обманываешь. Придумываешь, ищешь где-то снаружи, а не внутри. Так легко потеряться совсем. — Сивилла потянулась и коснулась губами его лба. — Не дай никому увести тебя во тьму. Она уже насторожилась и ждёт.