Пролог.

      Смерть оказалась не сном, а холодом — вязким и абсолютным. Последним, что запечатлело угасающее сознание Северуса Снейпа, были глаза Лили Эванс, смотревшие на него с лица, которое он так ненавидел. Северус отдал мальчишке свои воспоминания — серебристые нити истины.       «Взгляни на меня…» — прохрипел Снейп, и зелёный свет в этих глазах стал его последним пристанищем.       Затем наступила тьма. Не та бархатная, успокаивающая темнота, которую обещают поэты, а ледяное, безвоздушное ничто. Никакого бесконечного падения — лишь статический, абсолютный вакуум. Это напоминало бесконечное падение в пустоту без дна и границ.       Оглушающая тишина растворяла здесь само понятие времени. Северус не знал, сколько он пробыл в этом месте — секунду или вечность. Но он был готов. Он заслужил это небытие каждым своим вздохом, каждым принятым решением, каждой загубленной душой.       Это был его персональный ад — вечное осознание того, что его жертва могла оказаться напрасной.       Но внезапно пустота отступила.       Это было не мягкое приземление, а жестокий рывок, словно невидимый крюк впился куда-то позади пупка — ощущение, до тошноты напоминающее аппарацию, выполненную неумелым волшебником. Его с силой швырнуло вперёд, втискивая в пространство, казавшееся слишком тесным, слишком материальным.       Воздух с хрипом ворвался в лёгкие, которые вдруг ощутились странно маленькими и сдавленными.       Здесь было душно; пахло старой обувью, слежавшейся пылью и чем-то неуловимо кислым — возможно, дешевым моющим средством.       Северус попытался сделать глубокий вдох, но закашлялся — тело не слушалось, оно было чужим, слабым и болезненно худым.       Через несколько мгновений он открыл глаза. Темнота оказалась другой — не абсолютной пустотой посмертия, а обычной, земной замкнутостью пространства. Сквозь вентиляционные прорези в двери пробивался тусклый свет из коридора, выхватывая пляшущие пылинки.       Северус попытался пошевелиться и тут же ударился локтем о деревянную стену, а головой — о низкий потолок. Сверху тотчас посыпалась труха. Паутина липкой вуалью коснулась лица. Он протянул руку — не ту привычную кисть, покрытую желтоватыми пятнами от зелий и мозолями от палочки, а маленькую, тощую конечность с обкусанными ногтями — и нащупал холодный металл дверной задвижки.       Чулан. Он был в чулане.       Липкая паника попыталась овладеть им, но разум окклюмента, закалённый долгими годами двойной игры, сработал быстрее инстинктов, подавляя животный ужас в зародыше.       Однако истощённое тело ребёнка не выдержало такой резкой ментальной нагрузки: к горлу подкатила тошнота, а в висках болезненно запульсировала кровь. Детское сердце колотилось слишком быстро, не справляясь с ледяным давлением взрослого рассудка.       Он лежал на тонком, продавленном матрасе. Над головой, судя по звукам, кто-то тяжело топал. Скрипнули ступени. Затем донёсся визгливый женский голос:       — Вставай! Живее! Я хочу, чтобы ты присмотрел за беконом. И смотри не сожги ничего, сегодня день рождения Дадлика!       Северус замер. Он не слышал голос Петунии больше двадцати лет, но этот скрипучий, требовательный тон был ему прекрасно знаком. Он видел и слышал его в воспоминаниях Поттера во время тех катастрофических уроков окклюменции. Сомнений не оставалось. Это была Петуния Дурсль. Ирония судьбы была безжалостна: только что он умирал, глядя в глаза Лили, чтобы очнуться под визгливый крик её завистливой сестры.       Осознание ударило ментальной плетью. Это был не ад. Это было нечто гораздо худшее.       Северус поднёс дрожащие руки к лицу, ощупывая незнакомые черты и шрам на лбу, скрытый спутанными волосами.       Судя по тщедушным, откровенно детским пропорциям этого тела и тому, что Дадли праздновал день рождения, на дворе стоял июнь где-то во второй половине восьмидесятых.       Точнее сказать было невозможно — Поттер всегда отличался болезненной худобой.       Он умер в Визжащей хижине в тысяча девятьсот девяносто восьмом году, чтобы очнуться в теле Гарри Поттера, запертом в чулане под лестницей.       Северус медленно выдохнул, чувствуя, как шок уступает место ледяной, расчётливой ясности. Судьба решила, что ему ещё слишком рано умирать?       Что ж, он был с ней согласен.       У него есть разум взрослого волшебника, знания о грядущей войне и понимание истинных мотивов ключевых фигур. Дамблдор ещё только расставляет пешки на своей доске, а Волдеморт — всего лишь бесплотный дух, медленно сходящий с ума в албанских лесах.       Маленькие пальцы сжались в кулаки. Впервые за всю свою жизнь Северус Снейп почувствовал не обречённость, а странное, пугающее воодушевление.       Правила игры изменились. И на этот раз он пешкой не будет.