Глава 4. Точка тишины.

Ноябрь в этом году выдался злым. Гермиона чувствовала это каждое утро, когда вылезала из-под одеяла в промозглую темноту спальни. Окна в гостиной запотевали так, что сквозь них ничего не было видно, студенты ходили по замку, кутаясь в шарфы, и даже привидения, кажется, мерзли — Пивз летал медленнее обычного. Прошло пять дней с тех пор, как она нашла в кармане записку «Я подумаю». Пять дней, за которые она ни разу не столкнулась с Малфоем ночью. Зато на зельеварении они сидели рядом, и она кожей чувствовала его присутствие — тепло, запах, дыхание. Он по-прежнему не смотрел на нее, но в этом не-смотрении было что-то новое. Не пустота. Напряжение. Она тоже не смотрела, но видела краем глаза, как его пальцы сжимают нож, как он замирает, когда она поправляет котел, как наклоняет голову, будто прислушиваясь к ее дыханию. Ничего не говорили, но молчание стало другим. --- На пятый день после записки она сидела в библиотеке допоздна. Не потому что ждала — просто надо было дописать эссе по истории магии, а в гостиной было шумно. Гермиона смотрела в книгу и не видела строчек. Водила пальцем по одному абзацу уже минут десять и не могла понять, о чем он. В одиннадцатом часу мадам Пинс прошла мимо ее стола и выразительно кашлянула. — Мисс Грейнджер, вы же знаете режим работы библиотеки. — Уже ухожу. Гермиона собрала вещи и вышла. В коридоре было холодно, факелы горели тускло, тени метались по стенам. Она шла быстро, почти бежала — хотелось в тепло, в гостиную, под одеяло. На лестнице, ведущей в башню Гриффиндора, она остановилась. Потому что поняла, что не хочет туда. Потому что там — Рон и Лаванда, и чужое счастье, от которого ей больно. Она развернулась и пошла обратно. Просто гулять, несмотря на холод. Просто чтобы не сидеть и не смотреть на них. Она бродила по коридорам минут двадцать, не глядя на часы, и когда завернула за угол, увидела его. Малфой стоял у окна — тот же коридор, та же поза, будто он вообще не уходил отсюда все эти дни. Она узнала его сразу: по спине, по светлым волосам, по тому, как он вжимался в стену. Он услышал шаги, обернулся и сказал: — Опять ты. Голос был хриплым, без привычной язвительности — просто констатация факта. — Не спится, — ответила она. — Мне тоже. Он отвернулся обратно к окну. Она подошла ближе и встала рядом. За стеклом было черно, только далекие огоньки Хогсмида мерцали где-то внизу. Минуту они молчали, потом он спросил, не глядя на нее: — Ты получила записку? — Получила. — И? Она пожала плечами. — И ничего. Прочитала. Он повернул голову и посмотрел на нее. В темноте его глаза казались черными провалами. — И все? — А ты ждал чего-то еще? Он смотрел долго, потом снова уставился в окно. — Не знаю. Я вообще не знаю, чего ждать. — От чего? — От тебя. От всего. Они замолчали. Ветер выл за стеклом, где-то вдалеке хлопнула дверь. Она смотрела на его профиль — острый, бледный, с темными кругами под глазами — и вдруг спросила: — Ты голоден? Он посмотрел на нее так, будто она спросила, не хочет ли он научиться летать на метле задом наперед. — Что? — Я серьезно. Ты не ешь. Я вижу. — Я не голоден. — Ты месяц не голоден? — А ты? Она замолчала. Он усмехнулся — коротко, без веселья. — Я заметил. Ты тоже не ешь. Только делаешь вид. — Я ем. — Врешь. — Откуда ты знаешь? — Я смотрю. Она смотрела на него и не понимала, что чувствовать. Он следил за ней. Замечал. Запоминал. — Зачем тебе это? — спросила она. — Что? — Смотреть. Замечать. Он долго молчал. Потом пожал плечами — жест получился дерганым, нервным. — Не знаю. Ты первая начала. — Я не начинала. — Начала. Когда подошла в первый раз. Когда спросила, все ли в порядке. Когда вернула мантию. Она молчала, и он добавил: — Ты думаешь, я не понимаю, зачем ты это делаешь? — И зачем? — Понятия не имею. — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья, только усталость. — Именно поэтому я до сих пор здесь стою и разговариваю с тобой, вместо того чтобы послать тебя куда подальше. — Так пошли. — Не хочу. — Почему? Он посмотрел на нее долго-долго, так что она начала чувствовать себя неловко, а потом сказал тихо: — Потому что ты единственная, кто видит. — Что видит? — Что я не сплю по ночам. Что я не ем. Что я... — Он запнулся, подбирая слово. — Что я вообще существую. У нее внутри что-то дрогнуло. Она смотрела на него — на этого мальчишку, которого ненавидела пять лет, который сейчас стоял перед ней сломанный и чужой, и говорил такие вещи, каких Малфой не должен был говорить никому и никогда. — Ты существуешь, — сказала она. — Я вижу. — Знаю. — Он снова отвернулся к окну. — Поэтому я еще здесь. Они стояли рядом, глядя в темноту. Время тянулось медленно. Гермиона смотрела на отражение луны в стекле, на свои руки, лежащие на подоконнике, на его руки рядом. И думала о том, что он, наверное, даже не представляет, как это выглядит со стороны. Стоит посреди ночи у холодного окна, хотя мог бы сидеть в тепле гостиной. Потому что там, в гостиной, наверное, тоже есть кто-то, от кого хочется сбежать. Или потому что там слишком много глаз, которые в упор не видят того, что должны видеть. Он молчал. Она молчала. Ветер выл за окном. Минут через двадцать он спросил: — Ты завтра придешь? Голос прозвучал тихо, почти беззвучно. — Приду, — ответила она. Он кивнул. Она постояла еще немного, потом развернулась и пошла к лестнице. Не оборачивалась. Но знала, что он смотрит. --- В гостиной догорал камин. Гарри сидел в кресле с картой на коленях и при ее появлении поднял голову. — Ты долго. — Писала эссе. — В библиотеке? — Да. Он смотрел на нее странно — слишком пристально, слишком внимательно. — Ты врешь, — сказал он. Она замерла. — С чего ты взял? — Я следил по карте. Ты была не в библиотеке. Ты была на третьем этаже. У окна. Стояла там час. Она молчала, чувствуя, как внутри все сжимается. — С кем ты была? — Ни с кем. — Гермиона. — Он встал, и в его голосе появились жесткие нотки, которых она раньше не слышала. — Я видел две точки. Твоя и еще одна. Рядом. Она смотрела на него и понимала, что не может сказать правду. Не может. Ни за что. — Я не знаю, — сказала она. — Кто-то проходил мимо. Я даже не смотрела. Гарри смотрел на нее долго. Очень долго. Потом покачал головой. — Ты врешь. Я не знаю, зачем, но ты врешь. — Не вру. — Врешь. Они стояли друг напротив друга. В камине треснуло полено, сноп искр взметнулся вверх. — Я пойду спать, — сказал Гарри. — Увидимся утром. Он ушел в спальню мальчиков, даже не обернувшись. Гермиона опустилась в кресло и долго сидела, глядя на огонь. Она соврала Гарри. Впервые в жизни. И он знал, что она врет. Знал — и ничего не сделал, не стал давить, не стал выпытывать. Просто ушел. От этого было еще хуже. --- Утром на зельях она сидела и смотрела в котел, но видела только темноту прошлой ночи и его профиль в отблесках факелов. Сегодня они работали не в парах. И это уже казалось Гермионе чем-то неправильным. Когда Слизнорт отвернулся к доске, на край ее парты лег сложенный кусочек пергамента. Она развернула его под партой. «Ты придешь сегодня?» Она подняла глаза. Малфой в соседнем ряду смотрел в свой котел, делая вид, что ничего не произошло, но пальцы его чуть заметно дрожали, когда он записывал конспект. Она кивнула. Один раз. Коротко. Он не посмотрел на нее, но по тому, как едва заметно дрогнули уголки его губ, она поняла — увидел. --- Она приходила каждый вечер. Он всегда стоял у окна — ждал. Они молчали. Иногда он спрашивал что-то про зелья, учебу — какая пропорция нужна для того или иного ингредиента, как Слизнорт оценивает работы, где она берет редкие книги. Она отвечала коротко, без лишних слов. Он кивал и замолкал до следующего вопроса. Иногда они просто стояли и смотрели в темноту. Гермиона заметила, что он... Меняется в эти минуты?.. Поначалу она пыталась это отрицать, сводить всё к тусклому освещению коридоров и мерцание факелов. Но со временем она перестала себя обманывать. Плечи, обычно напряженные до дрожи, опускались при ней чуть ниже. Дыхание становилось чуть глубже, ровнее. Он даже смотрел иначе — не в пустоту, а будто на что-то живое. Она думала о том, что у него внутри. О том, каково это — носить в себе столько страха и не показывать. О том, что он, наверное, даже сам не знает, как сильно устал. О том, что отец в Азкабане, мать одна, а он здесь, в Хогвартсе, должен делать вид, что все в порядке. Она смотрела на его руки, лежащие на подоконнике. Тонкие, бледные, с выступающими венами. Руки человека, который давно не ел нормально. Иногда ей хотелось спросить. Иногда — коснуться. Невесомо, чтобы он даже не заметил. Чтобы просто почувствовал: она здесь, теплая, настоящая. Живая. Она не спрашивала. Не касалась. Просто стояла рядом. И этого, кажется, было достаточно. На седьмую ночь он сказал: — Ты не обязана приходить каждую ночь. — Знаю. — Тогда зачем? Она пожала плечами. — Наверное, потому что могу. Он посмотрел на нее долго-долго. Потом кивнул и снова уставился в окно. Больше они об этом не говорили. -- Она возвращалась в гостиную затемно, когда часы уже давно пробили два. Гарри больше не ждал ее с картой — то ли уставал, то ли просто перестал верить, что она скажет правду. Она не знала, что хуже. В эту ночь она лежала в кровати и слушала, как ветер бьется в окна. Лаванда посапывала во сне. Парвати бормотала что-то испуганно — наверное, ей снова снились змеи. Гермиона думала о Гарри. О том, как он смотрел на нее в тот вечер, когда поймал на лжи. Не зло. Не обиженно. Просто — с вопросом. С недоумением. Словно она превратилась в кого-то, кого он не знает. Она и превратилась. Она врала ему каждый день. Врала, когда говорила, что была в библиотеке. Врала, когда говорила, что гуляет одна. Врала, когда делала вид, что все по-прежнему. А ради чего? Ради ночных стояний у окна с человеком, который еще полгода назад был ее врагом. Ради молчаливых минут в темноте. Ради того, чтобы видеть, как расслабляются его плечи, когда она стоит рядом. Это не имело смысла. Это было неправильно. Это было предательством всего, во что она верила. И все равно каждую ночь она вставала и шла. Она злилась на себя. Сильно. До тошноты. До желания проснуться однажды утром и обнаружить, что это был просто дурацкий сон, наваждение, временное помешательство. Но сон не заканчивался. И каждую ночь она снова шла к окну. Потому что не могла иначе. Потому что там, в темноте, стоял мальчишка, который сказал, что она — единственная, кто его видит. И она видела. И это было страшнее всего.