41. Определённость хаоса

~ 🕷 ~

      Мими неслась по коридором Школы, не замечая ничего вокруг. Ей было очень важно сообщить Геральду то, что она узнала. Не имея ни малейшего представления, какое решение было принято в отношении её сестёр, и как надолго заперли одну и спустили в Ад другую, Мими точно знала только одно. Геральд – должен быть в курсе. Только он сможет не допустить даже вероятности того, чтобы они обе осознали возможности, и, не дай Шепфа, ею воспользовались. Обид на эти Небеса у каждой было предостаточно.       Едва стукнув костяшками по полотну двери, Мими тут же ворвалась в учительскую. Ангел Фенцио и Геральд явно что-то обсуждали, когда их так бесцеремонно прервала демоница. Выдохнув от облегчения, Мими стремительно добралась до стола Геральда и сдвинула ангела в сторону, совершенно не обращая внимания на его удивленное шипение от действий бывшей ученицы.       – Вы просто обязаны это знать. Я разговаривала с папой, и... – Мими пришлось прерваться, чтобы выдохнуть, успокоить колотящееся сердце и связно продолжить мысль. – В общем, Нимуэ и Вики были правы. Это «что-то ещё» есть. Они дети демона и оракула. Демон олицетворяет жадность, а оракулы всегда были «проводниками»...       Ангел и демон кивнули синхронно, давая понять, что вторжение уже забыто, и оба внимательно слушают то, что пытается им протараторить дочь Мамона.       – Папа сказал, что усиленные энергией бессмертных, соединенные вместе на Небесах и осознающие свою мощь, они начнут тянуть. Поглощать. И это в разы хуже разрушений. У разрушения есть конечный результат. У жадности – его нет. Вот...       Мими шумно выдохнула и вся словно сдулась, как шарик, едва произнесла последние слова. Ангел Фенцио странно прочистил горло и выдал очень замысловатую тираду на непонятном Мими языке, но она уловила смысловой посыл. В общем-то, Мими была согласна со всеми ругательствами ангела, чтобы конкретно он там не сказал. Геральд же грубо выругался на древнедемоническом и с силой ударил ладонью по столу. С ним Мими тоже была солидарна.       – Это получается, – Фенцио потёр шею, – что если они вместе, да ещё и за руки, то школу утянет в воронку?       – То, что от неё останется, когда само строение рухнет, – прошипел Геральд.       – А за что, интересно, Мамон так нам мстит? – ангел развернулся к Мими. – Мы вроде в Школе тебя не обижали...       – Смешно, ангел Фенцио, – Мими насупилась.       – Да не так чтобы очень, – огрызнулся ангел. – И что нам теперь делать? Серокрылые вне Школы долго не протянут. Может, отправим к родителю? Крылья вырвем, он им новые отрастит и дело с концом?       Мими возмущенно пискнула, а Геральд внимательно посмотрел на ангела.       – Этот вариант сработает только с одной. С той, что сейчас и так уже в Аду. Ты себе Фару представляешь хорошо? Она каждый раз Мисси про боль в первый день вспоминает, думаешь, даст просто так над собой опыты ставить?       – Вы что, серьёзно это обдумываете? – Мими сжала руки в кулачки.       Ответить на вопрос Мими помешал приход Вики, которая так же, как Мими, пятью минутами ранее, распахнула дверь, не особо спрашивая дозволения войти.       – Это не учительская, это какой-то проходной двор в Аду! – ангел Фенцио покачал головой. – Сам с ними разбирайся, пойду, проверю, ровно ли камешки стены уложили.       И ангел ретировался, оставляя Геральда в компании привычных тому демонов.       – Вики! – Мими бросилась к подруге. – Ты была права! Папа, он...       Вики не дала подруге даже себя коснуться. Она шарахнулась в сторону, чем вызвала недоумение Геральда, и очень тихо произнесла:       – Мими, иди домой. Потом поговорим.       Геральд снова уловил обжигающей холод на затылке. Весь вид Уокер кричал о новой катастрофе: серая кожа, подрагивающие перья и взгляд загнанного зверя. С появлением поглощающей жадности весь их мир трещал по швам.       Мими уставилась на подругу, едва ли осознавая, что та пыталась ей сказать. Но стоило ей снова открыть рот, как Уокер резко схватила подругу за руку, и буквально выволокла из учительской.       – Мими! Просто. Иди. Домой. Сейчас. Мы поговорим завтра. Обещаю. Пожалуйста, Мими!       Теперь уже чернокрылая выругалась известными ей ругательствами и покинула помещение, с силой захлопнув дверь. Геральд ждал. Холодные щупальца снова болезненно сжались. Уокер подняла на него взгляд и бесцветным голосом произнесла:       – Нам надо поговорить. Не здесь. И желательно так, чтобы кроме тебя этого никто сейчас не услышал.       Геральд кивнул, поднялся, и спустя несколько минут за ними закралась дверь их комнат, а пространство окутала пелена тишины.       – Я знаю, что искала Тьма, – тихо произнесла Вики, и всхлипнула.              

~ 🕷 ~

             Коридор встретил Фару странной тишиной, и от этой тишины хотелось кричать. Слишком ровной, слишком густой, будто нарочно обволакивала, чтобы она не услышала ничего важного. А ей нужно было услышать хоть что-то: скрип двери, голос, дыхание. Хоть намёк, что она не осталась одна в этом вывернутом наизнанку мире пока её держали взаперти. С того момента, как она очнулась в лесу, всё шло неправильно. Словно не с ней. Всё мелькало одиночными кадрами киноплёнки, где она по чьей-то злой прихоти играла ведущую роль.       Фара прижалась плечом к стене – камень был тёплым, казался почти живым, и это тоже было неправильным. В её прежнем мире стены не дышали. В её прежнем мире она знала, где лево, где право, и что делать, если вдруг стало страшно: сесть, ровно дышать, успокоиться. А тут о спокойствии можно было только мечтать, а каждый вдох стал отдаваться внутри чужим эхом.       «Это не моё, – повторяла она себе, стискивая кулаки так, что ногти впивались в ладони. – Это не мой страх. Это не моя паника. Я не должна так дрожать. Всё хорошо».       Но она отчего-то дрожала. И хуже всего было то, что она знала: стоит только свернуть не туда, свернуть, куда тянет инстинкт, а не разум, – и она потеряет себя окончательно. Правильное воспитание, вбитое годами, сейчас было единственной константой. Броней. «Держи спину прямо. Не показывай слабость». Она повторяла эти правила, как молитву, и они царапали горло, потому что единственное, чего ей хотелось на самом деле, – это побежать. Как можно скорее. Туда, где её точно поймут. Где подскажут, что с ней случилось.       К Аарону, обещавшему ей – историю.       Просто увидеть его белые крылья, услышать этот его высокий, чуть насмешливый голос, который всегда звучал так, будто он точно знал, как будет правильно. Даже если не знал. Даже если сам сомневался. Рядом с ним туман её странного забвения в голове становился чуть прозрачнее.       Но как бы Фара не торопилась, как бы не рвалась, она не стала бежать. Она шла, шаг за шагом, стараясь не смотреть по сторонам, потому что в каждом углу мерещились тени, складывающиеся в знакомые силуэты. Чернокрылая демоница. Ещё одна. Краснокрылый демон. Не настоящее. Только игра света и её собственной расшатанной фантазии.       «Не думай о них».       И всё же эти пугающие её образы цеплялись, как колючки репейника, которые не вытащить, не разодрав кожу. Почему они вообще лезут в голову? Почему именно сейчас? Почему взгляд этого краснокрылого, тяжёлый и внимательный, будто он знает о ней больше, чем она сама, всплывал каждый раз, когда Фара пыталась вспомнить хоть что-то важное?       – Это просто усталость, – прошептала Фара, и звук собственного голоса немного вернул её в реальность. Её голос. Не иной, что говорил с ней в тишине её комнаты. Жил в её голове. – Просто нервы. Просто…       В конце коридора мелькнуло светлое пятно. Не тень. Не игра света. Настоящее. Крылья. Белые. Сердце Фары подпрыгнуло и забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Аарон. Но она не бросилась вперёд. После всего пережитого, после потерянных в памяти дней, воспитание, страх, остатки здравого смысла держали её на месте, как невидимые цепи. А вдруг это не он? Вдруг это снова обман, очередная иллюзия этого странного места, которая примет его облик, а потом рассмеётся ей в лицо и заговорит иным голосом?       Пятно двигалось. Медленно, уверенно. И с каждым его шагом воздух вокруг будто становился чище, будто кто-то изгонял из него весь этот липкий туман чужих эмоций.       – Фара? – голос прозвучал тихо, но в этой странной тишине он был как удар колокола. – Ты что здесь делаешь? Тебе же велели оставаться в комнате.       Аарон остановился в нескольких шагах от неё, и Фара наконец смогла вдохнуть. По-настоящему, глубоко, до наполненности лёгких. Его крылья чуть подрагивали, как всегда, когда он волновался, но лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным. Только в глазах мелькнуло что-то, что заставило Фару сделать первый шаг. Потом второй.       – Я… – слова застряли в горле, потому что стоило подойти ближе, как на неё обрушились все звуки этого коридора: гомон голосов, шум в открытых окнах. Чужое присутствие, острое и холодное, полоснуло изнутри и окончательно скрылось. Фара невольно отшатнулась, сама не понимая, от чего: от Аарона или от того, что было внутри неё самой.       Аарон нахмурился, шагнул вперёд, но тут же замер, будто боясь спугнуть.       – Что с тобой? Ты вся дрожишь. Они обидели тебя? Что происходит, Фара? Скажи мне...       – Не знаю, – честно призналась она, и голос предательски дрогнул, заставляя её всхлипнуть. – Я ничего не знаю. Это утро... Все эти дни... Я… я не помню. Несколько дней просто исчезли. А когда пытаюсь вспомнить, мне становится страшно. И это… это даже не мой страх, Аарон. Он приходит откуда-то извне. Я чувствую его, но он не мой.       Он не стал спорить, не стал говорить пустые слова вроде «всё будет хорошо». Вместо этого он медленно протянул руку, не касаясь, просто давая ей возможность решить самой.       – Пойдём, – тихо сказал он. – Здесь не место для разговоров. Если ты не хочешь возвращаться в комнату, пойдём туда, где тише. Где никто не будет нам мешать. Нам обоим это нужно.       Фара смотрела на его руку, на эту простую, такую человеческую попытку предложить поддержку, и внутри всё сжималось от благодарности и страха одновременно. Прикоснуться – значит довериться. Довериться – значит признать, что она больше не одна. Правильное воспитание шептало: «Не принимай помощь. Держи дистанцию. Не показывай свою слабость». А другая часть, та, что устала бороться с неизвестностью, со страхом, с непониманием сути и чужими эмоциями, тянулась к этому свету, к этому спокойствию, как весенний цветок к яркому солнцу.       – Хорошо, – выдохнула она, осторожно вложив пальцы в его ладонь. – Только… пожалуйста, не отпускай. Пока я не вспомню, где заканчивается мой привычный мир и начинается чужой, просто не отпускай.       Аарон кивнул, его пальцы мягко, но уверенно сомкнулись вокруг девичьей ладошки, и он повёл её дальше по коридору, оставляя позади тени, которые больше не казались ей такими пугающими. Пока рядом был он, страх хоть немного отступал, и этого было достаточно. Хотя бы на некоторое время. Хотя бы до следующего дня, который, она надеялась, принесёт ей ответы на все её не заданные вопросы.       Парк Школы тонул в ранних сумерках, и даже статуя Равновесия, обычно величественная и бесстрастная, казалась сегодня чуть склонившей голову – будто прислушивалась к тому, что происходило у её подножия. Мраморные весы в руках изваяния поблёскивали в последних лучах заката, словно напоминая: всё имеет свою цену, и каждый перекос отзывается где-то глубоко внутри. И Фаре казалось, что сейчас именно её взвешивает статуя. Словно решает, хватит на её долю волнений и испытаний, или же подсыпать ещё.       Фара сидела на низкой скамье, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Её плечи были напряжены, а взгляд скользил по знакомым очертаниям парка, но не цеплялся ни за что – словно она пыталась узнать место, которое вдруг стало чужим. Аарон стоял рядом, не решаясь сесть слишком близко. Он то опускал руку, будто хотел коснуться её плеча, то снова отводил, сжимая пальцы в кулак. В его глазах читалась та самая смесь облегчения и боли, которая появляется у тех, кто боится потерять кого-то.       – Фара, – тихо начал он, присаживаясь на край скамьи так осторожно, будто боялся спугнуть. – Это не просто «несколько дней, которые ты забыла». Ты исчезла. На целые сутки. Я не знал, где ты, что с тобой… Меня заперли. Запретили искать, но я всё равно стучал в двери, за которыми никто не отвечал. Никто не говорил мне, где ты. А потом эти ангелы… эти холодные, беспринципные существа с сияющими крыльями… Они смотрели на меня так, будто я – ничто, просто досадная помеха на их пути. Они хотели забрать тебя. Говорили, что ты «под их юрисдикцией», что твоё состояние – их забота.       Он запнулся, стиснул зубы, и на скулах заиграли желваки.       – Я бы никогда не отдал, — прошептал он, и в этом шёпоте слышалась затаённая боль. – Я хотел встать между ними и тобой, даже когда понимал, что против них у меня нет ни шанса. Но я бы не отдал. Потому что… потому что за эти сутки я понял одну вещь: ты – единственное существо, которое мне по-настоящему дорого. Не просто подруга, не просто соседка по парте, не просто кто-то, с кем можно обсудить ужасающие правила школы. Ты – та, без кого мой мир становится серым, пустым, бессмысленным. С твоим появлением – моя жизнь изменилась. Только я сразу этого не понял.       Фара медленно повернула голову, её глаза удивленно уставились на ангела, в них плескалась растерянность, смешанная с чем-то похожим на испуг.       – Я… я не помню чего-то важного? Между нами что-то произошло в эти потерянные дни? – проговорила она тихо, голос дрожал, а каждое слово приходилось выталкивать из груди с усилием. – Не молчи! Расскажи мне! Я так мало помню. Только обрывки. Холод. Чей-то шёпот, который звучал так, будто он исходит изнутри меня. И свет… слишком яркий, режущий. А потом я просто очнулась у входа в школу. Как будто меня выбросило обратно, но я не знаю, откуда. Не понимаю. Не помню.       Аарон наконец решился – он осторожно накрыл её ледяные пальцы своей ладонью. Его прикосновение было тёплым, твёрдым, настоящим. И это заставило внутри души Фары распуститься первыми белыми цветами робкое ответное чувство. Так привычно. Как будто оно уже было там, просто она не помнила. Забыла.       – И это самое страшное, – признался он, уже мягче, но с той же искренностью, которая не терпит лжи. — Не то, что они пытались тебя закрыть. А то, что ты вернулась… и не помнишь. Как будто часть тебя осталась там, в том месте, куда мне не дотянуться. И я боюсь, Фара. По-настоящему боюсь. Боюсь, что в следующий раз они правда заберут тебя. Что ты снова исчезнешь, и на этот раз не вернёшься. Или вернёшься — но уже не ты. Они всегда были против меня. Но я был один, а теперь у меня появилась ты... Я расскажу тебе всё. Ничего не утаивая. И это будет правильно. Это сделает тебя сильнее.       Она вздрогнула, но пальцы не выдернула. Наоборот, чуть сжала его руку, словно ища в этом касании опору.       – Прости, – прошептала она, и в её голосе прозвучала та самая уязвимость, которую она обычно прятала. – Прости, что заставила тебя так волноваться. Я не хотела… Я вообще ничего не хотела. Просто проснулась и поняла, что не знаю, где была. И теперь мне страшно не меньше твоего. Потому что если я не помню, что со мной было, значит, кто-то другой помнит.       Фара поёжилась, вспоминая чужой голос в своей голове. Может быть так, что это всё же её голос? Может быть так, что она – безумна? От жизни здесь было с чего тронуться рассудком. Уж она это точно помнила.       Аарон наклонился чуть вперёд, заглядывая ей в глаза так пристально, будто пытался прочесть в них ответы на все свои вопросы. И это пристальное вглядывание показалось ей смутно знакомым. Они уже сидели вот так. Они уже смотрели друг на друга..       – Ты не одна в этом, – сказал он твёрдо, и в его голосе не осталось ни дрожи, ни сомнений. – Я буду рядом. Каждый день, каждый час. Если тебе станет холодно – я тебя согрею. Если ты снова услышишь чужой шёпот – ты скажешь мне, и мы найдём того, кто его произносит. Если демоны снова придут – пусть попробуют пройти мимо меня. Я не дам тебя в обиду, Фара. Никогда.       Она чуть улыбнулась – слабо, неуверенно, но это была настоящая улыбка, не вымученная вежливость последних дней.       – Спасибо, – прошептала она. – Иногда… иногда просто нужно услышать, что кто-то не позволит миру тебя проглотить.       Аарон кивнул, и начал говорить. Сначала ей казалось, что он с трудом подыскивает слова. Ей пришлось его прервать и сообщить, что даже если она вела себя неподобающе, вульгарно и вычурно, он тем более обязан ей всё рассказать, чтобы после того, как она переживет стыд, она смогла запомнить и больше так себя не вести. Никогда. Чтобы снова не потеряться на целые сутки. Они сидели так, плечом к плечу, пока последние лучи солнца не растворились в синеве наступающей ночи. Статуя Равновесия по-прежнему смотрела на них сверху вниз, но теперь в её бесстрастном лице чудилось что-то похожее на одобрение. Как будто она признавала: вот оно, настоящее равновесие – не в идеальных весах, а в том, когда один человек удерживает другого, чтобы тот не упал в темноту.              

~ 🕷 ~

             Фрея невольно присвистнула, когда водоворот опустил их у высокого солидного особняка.       – Дворец, не иначе.       – Кичиться не хочется, но так и есть, – Мелисса усмехнулась, наблюдая за серокрылой. С одной стороны, она много думала об этой встрече, перебирала варианты, готовилась, а с другой – пара минут в доме Габи, и вот уже она почти разгадала суть этого существа. Но торопиться было рано. Предстоящий разговор обещал быть сложным, болезненным и явно непредсказуемым. Мамон был не готов. Мелисса осознавала это так же чётко, как и видела упрямую дерзость в потенциальной падчерице сейчас. Как жаль, что разговор вести не ей, как жаль, что страх и вина никогда не переступят через гордость и сожаление. Но самым сложным было не это. Этой серокрылой не нужны были ни признания заблудшего отца, ни её готовность принять. Те крупицы информации, что она знала, не предполагали даже заинтересованности в новом родстве. И что делать, когда ожидаемый проситель таковым не является – Мелисса не знала. Но молчать и дальше было уже невозможно. Они обе здесь. И если уж и начинать каяться в грехах – то с той дочери, которая хотя бы спокойно воспринимает реальность Небес, без ненужных немыслимых перекосов.       – Добро пожаловать домой, Фрея, – Мелисса сделала приглашающий жест рукой, и развернулась ко входу.       – Из уст предполагаемой мачехи? Верно? – Фрея дождалась кивка и продолжила: – Звучит зловеще. Так ещё раз – как вас зовут?       – Мелисса.       – А его?       – Кого? – Мелисса чуть склонила голову набок. Бравада серокрылой приносила удовольствие.       – Того, который типа отец...       – А вот это ты сама у него и спросишь. Надо же вам хоть как-то начать разговор, – Мелисса неторопливо поднялась по ступеням и развернулась, дожидаясь Фрею.       – Так-то я бы не сказала, что мне очень хочется с ним разговаривать. У меня была семья. И только они были и останутся моими родителями. А он...       – Всё это ты должна говорить не мне, – Мелисса вздохнула. – Хотя, видит Шепфа, лично мне было бы проще объясниться с тобой и расставить все точки над «i». Но твой родитель не я. Он. И говорить тебе нужно с ним. Я могу проводить и уточнить, какой вид напитка ты предпочитаешь. Я обещала тебе выпивку.              – А что, правда есть всё? – Фрея предпочитала говорить о чём угодно, только не о вдруг появившихся «семейных» проблемах. Пока они добирались водоворотом, она уже сто раз пожалела, что так опрометчиво согласилась. Не была она готова. Не хотела. Да и зачем всё это. Но с другой стороны – чем раньше отрежет, тем меньше потом вероятности, что её заставят. Кто их тут разберёт, может, они дочерей своих продают как товар по цене выше рынка. Или ещё чего хуже. Демоны же всё-таки. И Фрея медленно сделала шаг. Потом ещё один, а потом ещё... Пока не уперлась взглядом в высокого демона, с кожаными крыльями и золотисто-ореховыми яркими глазами. Он был не совсем красивым в понимании Фреи, но определенно интересным. Порочным. Притягательным. Чужим.              Мамон неосознанно сжимал кулак и тут же расслаблял пальцы. Он смотрел на дверь так, будто боялся, что она откроется, и ещё больше – что не откроется вовсе. Когда она вошла, он вздрогнул. Его дочь не изменилась и изменилась одновременно: в ней всё ещё угадывалась копия его Мими, но в её взгляде не было любви и понимания – только холодная, выстраданная взрослость. Она остановилась напротив, не улыбаясь. Просто посмотрела на него так, что ему стало нечем дышать. Грудь болезненно сдавило.       – Ты хотел поговорить, – сказала она ровно, без вызова, просто констатируя факт. – Я пришла. Но не ради тебя. Ради правды. Потому что я не хочу тащить обман прошлой жизни в жизнь новую. Хочу оставить все неприятности там и больше не оглядываться. Как говорится: умерла – так умерла.       Он сглотнул. Кивнул. Пальцы продолжали сжиматься. Мелисса тихо ушла, оставляя его один на один с его болью и прошлым. Он понимал, что она всё равно услышит каждое слово, но ему было бы легче, если бы она стояла сейчас рядом. Просто рядом. Потому что о чём говорить, и с чего начать, он не знал. И словно услышав его молчаливый призыв о помощи, Мелисса вернулась, держа в руках небольшой поднос, на котором стояли бокалы и несколько бутылок.       – Ты так и не ответила, чего бы тебе хотелось, но мне кажется, что такая девушка, как ты, предпочитает такие же неординарные напитки, как и ты сама. Поэтому... Ну, чего вы застыли? Идёмте. Вы присядете, а я угощу нашу гостью моим любимым «Эль демонесс».       Фрея хмыкнула, оценивая шутку и переиначенное название коктейля.       – Только можно больше рома и меньше вермута?       – Можно вообще не разбавлять, – усмехнулась Мелисса, и направилась в гостиную. Фрея последовала за ней, совершенно не обращая внимания, на демона, который молча шёл позади.              – Я… я не знаю, с чего начать, — пробормотал демон, и голос его звучал непривычно, чуждо. – Думал, что если подберу правильные слова, то они как-то всё исправят. Но теперь понимаю: нет таких слов.       Фрея чуть наклонила голову, помолчала, и уверенно подняла взгляд на этого странного демона. Внутри неё всё смешалось, как в бокале напитка, что сделала ей Мелисса. Острая крошка такой-то смутной обиды, терпкая горечь обмана, щемящая кислинка недосказанности и совсем уж неуместная сладость приглашения. Зачем она пришла? Чего она хочет? Она не обязана помогать чуждому ей существу исправлять содеянное. Она даже не знает, что произошло на самом деле. Как так получилось, что отец вроде он, но семья у неё другая?       – Не надо исправлять. Просто скажи. Всё, как было. Без оправданий. Или с ними – мне всё равно. Я просто хочу знать.              Мамон закрыл глаза на секунду, будто пытаясь удержать перед внутренним взором ту жизнь, которую он когда-то выбрал. Медленно, словно нехотя находились слова, чтобы пересказать всю историю с самого начала. За эти две недели, он пересказал эту историю уже столько раз, что, казалось бы, – ничего сложного, повторить снова уже озвученное. Но почему-то именно сейчас каждое его слово казалось ему ложью самому себе, обвинительно срывалось на шёпот и безапелляционно добивало хрипом. Фрея просто слушала. Не перебивала и не уточняла. Молчала и Мелисса. Находясь рядом, но оставаясь практически незаметной в этом болезненном монологе греховной страсти.       – Я оставил тебя не потому, что не любил или не хотел, – произнёс Мамон, и в этом «не потому» было столько боли, что оно прозвучало как признание вины. – А потому что боялся. Боялся, что если останусь в вашей жизни, то даже не дам вам шанса на беззаботную и счастливую жизнь. У меня была другая семья. Жена, дочь… Я строил этот дом годами, кирпичик за кирпичиком. И когда вы появились… когда стало ясно, что кроме меня у вас никого нет... я выбрал этот дом. Не вас. Я думал, что так будет правильно. Что вы будете в безопасности в чужой, но стабильной семье. Что там вас не коснётся вся эта грязь, все мои ошибки, вся горечь вашего предназначения.       Фрея смотрела на него, в её глазах он не видел ни слёз, ни ярости – только тяжёлое, горькое осознание.       — И как, не коснулась? — спросила она тихо. — Ты думал, что, оставив меня, ты меня спас? А я росла с ощущением, что со мной что-то не так. Когда родителей не стало... Сначала я ничего не понимала. А потом решила, что они меня бросили. А потом наслоилось всё остальное: недостаточно хороша, чтобы понравиться новой приёмной семье; не достаточно покорная, чтобы следовать всем рабским указаниям на овощной ферме, куда меня всё же удочерили; и вообще сломанная, просто никчемная, раз меня бросил парень в абсолютно чужом городе...       Мамон резко выдохнул, будто она ударила его, и опустил голову.       – Я знаю, – прошептал он. – Я следил за вами. Сначала каждый месяц. Прилетал, наблюдал, убеждался и уходил. Потом реже, раз в год. Потом… потом стало сложнее. Жизнь здесь, проблемы, моё предназначение, которое требовало всего меня. И я начал откладывать. «В следующем месяце», «когда всё устаканится». А потом… потом просто перестал. И это, наверное, самое страшное: не то, что я ушёл, а то, что потом я позволил себе забыть.       Она откинулась на спинку кресла, обняла себя руками, будто пыталась удержать внутри ту бурю, которая поднималась откуда-то из глубины.       – Знаешь, что самое обидное? – произнесла Фрея, и голос её дрогнул, но она не дала ему сорваться в крик. – Мне не нужна была идеальная семья. Мне нужен был кто-то, кто скажет: «Ты моя дочь. И я за тебя держусь. Я всегда рядом». Даже если весь мир против. Даже если это сложно. А ты выбрал спокойствие.       Он поднял на неё глаза, которые застилали слёзы, но он не давал им волю. Только сжимал кулаки, будто приказывая себе держаться.       – Прости, – сказал он твёрже, чем раньше. – Прости, что выбрал спокойствие. Прости, что оказался слишком занят своей жизнью и выбрал не быть рядом. Это не оправдание. Это просто правда. И я не жду, что ты меня простишь. Но я должен был это сказать.              Фрея помолчала, глядя на капли на запотевшем бокале, стекающие по стеклу, словно считала их, чтобы не сорваться. Она крутила его в руках и молчала. Возможно, где-то очень глубоко в душе, узнав о том, что у неё здесь отец, она позволила самой себе подумать о том, что, наверное, что-то произошло, и он был вынужден оставить её, и из-за этого вся её жизнь пошла как-то не так, криво, непутево и очень болезненно. Но то, что она услышала сейчас – ошарашило. Правда просто размазала её по этому креслу, и заставляла стекать так же, как капли по пузатому боку бокала. Зачем она вообще пришла? Зачем всё это? Она закончила жизнь земную. Ей дали второй шанс, и она уж точно его не профукает. И ей совершенно точно не нужен никакой отец здесь. Она справится. Но почему же ей так больно?       – Хорошо. Ты сказал. Я услышала.              Мамон кивнул, будто это было самое важное подтверждение в его жизни.       – Ещё кое-что, – добавил он, и его голос вдруг стал твёрже, будто он собирался прыгнуть в ледяную воду и знал, что обратного пути не будет. – Твоя мать… она была не просто женщиной, с которой у меня была короткая история. Она была сильным оракулом. Видела так далеко, что, наверное, знала, чем всё кончится ещё до того, как мы встретились. Она видела всё: и моё малодушие, и то, как я выберу не вас, и даже, наверное, вашу боль. Но она ничего мне не сказала. Ни упрёка, ни проклятия. Только просила: «Не забывай им говорить, что я люблю их. Каждый день. Каждую секунду. Если вдруг я забуду».              Фрея замерла. Её пальцы, до этого крепко сжимавшие бокал, вдруг расслабились, и она медленно опустила его на стол, словно он стал слишком тяжёлым.       – Она… знала? – прошептала она, и в этом вопросе было столько надежды и страха, что он почувствовал, как внутри что-то ломается.       – Да, – кивнул он. – Она знала. И любила. Не той любовью, которая спасает от всех бед. А той, которая просто есть. Даже когда её не видно. И даже сейчас.              И не ожидая от себя самого, Мамон просто заговорил. О том, кем была Мириам, как она любила то, что делала. Как она воспринимала свой дар, и чему бы она хотела научить своих дочерей, если бы смогла. О том, что не смотря на тяжесть последствий – это всё же дар, а не проклятие, и что если принять неизбежное, жизнь уже никогда не станет прежней, но может подарить что-то взамен.       Слеза всё-таки скатилась по щеке, но Фрея не стала её вытирать. Пусть будет. Пусть эта капля скажет то, что она не могла произнести вслух.       – Потрясающая семейка! Одна знала и промолчала. Второй просто перестал приходить. Родители года... – сказала она наконец.       Мамон потянулся, почти коснулся её пальцев, но остановился. Понял: нельзя. Не сейчас. Может, никогда. Он не имеет права. Его запоздалая нежность уже никому не нужна.       – Я не прошу, чтобы ты меня приняла, – тихо сказал он. – Знаю, что это невозможно. Но если когда-нибудь тебе понадобится что-то… хоть что-то… я буду здесь.       И он снова поймал её взгляд – уже не с болью, которая была там всё время их разговора, а с какой-то странной, горькой ясностью.              – У меня была семья, которая меня любила, – внезапно произнесла Фрея, и её голос стал ровным, будто она наконец-то нашла точку опоры в этом хаосе разговоре. – Не идеальная, не богатая, не из легенд и сказок. Обычные люди. Они оберегали меня. Они терпели мои истерики, мои детские страхи, мои «я вас не люблю» после очередной ложки горького лекарства. И они всё равно каждый вечер целовали меня на ночь. Каждый вечер говорили: «Ты наша». Я прожила все эти годы с воспоминаниями о них. С их запахом, с их привычками, с их тихими спорами на кухне, которые я уже и не помню, но точно знаю, как это было тогда, в моём детстве, когда у меня была семья. Я думала, что это и есть моя настоящая история. А теперь выясняется, что мои настоящие родители сделали всё, чтобы я о них не узнала. Чтобы эта история вообще не существовала. Как будто меня можно было просто вычеркнуть.       – Я не хотела всё это знать! — Она всё же сорвалась на крик, и тут же осеклась. И в этой тишине стало слышно, как тихо заскулила собака, где-то в коридорах этого огромного дома.       – Это тебе нужно было исповедаться, а обо мне ты снова не подумал, – продолжила она чуть тише, но твёрже. – Я вообще о тебе не знала. Мне рассказали посторонние люди. Кто-то, кому показалось важным «открыть мне глаза» в тот момент, когда моя жизнь подверглась реальной угрозе из-за родства. И я слушала и не понимала: почему так? Зачем? Мои воспоминания помогали мне держаться. Дышать. Думать. Жить. Детский дом, одинокая жизнь после, попытки найти своё место – всё это я как-то прожила, потому что верила: там, наверху есть люди, которым я была нужна. И они верят в меня. А теперь оказалось, что у меня ещё и другая история, которую от меня прятали. И мне придётся с этим жить. Переосмыслять каждую боль, каждый момент одиночества, каждое «почему я никому не нужна» – и понимать, что ответы были совсем не там, где я их искала.       Фрея замолчала, и в её взгляде мелькнуло что-то новое – не обида, а усталость от бесконечного поиска смысла.       – А ещё… – она запнулась, будто боялась задать вопрос, который мучил её с того самого момента, когда ей всё рассказали. – У меня есть сестра. И ещё сестра-близнец, да? Я слышала обрывки. Но никто не сказал ничего толком. Я не знаю, где она сейчас. Не знаю, знает ли она обо мне. Не знаю, росла ли она в тепле или тоже собирала себя по кусочкам. Ты хоть что-нибудь знаешь о ней?       Мамон побледнел, и на секунду в его глазах мелькнул такой испуг, будто она спросила о чём-то запретном, о чём он сам старался не думать.       – Её… её забрали другие, – проговорил он медленно, подбирая слова так осторожно, словно каждое могло взорваться. – Не в обычную семью. Её путь был другим. Я не мог на него повлиять, даже если бы захотел. И я не знаю, где она сейчас. Возможно – всё ещё в Школе. Знаю только, что она прожила свою счастливую жизнь, но и эта жизнь была оборвана трагической случайностью за две недели до твоей смерти. Вы, не зная друг о друге, всё делаете вместе. Рождаетесь. Умираете...              Фрея кивнула, будто и не ждала другого ответа.       – Понятно, – сказала она спокойно, но в этом спокойствии слышалась глубокая, выжженная боль. – Значит, у нас обеих были свои дороги. Только я хотя бы узнала, что такое дар по наследству. А она… может, и этого не узнала.       Мамон открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова не шли.       – Я не хочу ни понимать, ни принимать эту правду, – проговорила Фрея, выпрямляясь, словно надевая на себя новую броню – броню взрослой женщины, которая больше не ждёт чудес, но готова жить дальше. – Поставлю галочку: ты был, ты сделал выбор, ты решил. Возможно осознаю, что у меня есть сёстры. Считай, что совесть ты очистил. Но отцом не стал. Я не приму тебя никогда. Моя жизнь здесь тебя не касается. Моя жизнь здесь это только я и мои желания. Запомни это. А ты – галочка в моей биографии. Воспользуюсь однажды при приёме на работу.              Мамон снова кивнул. С сожалением и болью.       – Это больше, чем я заслуживаю, – сказал он тихо. – Но я благодарен и за это.       Фрея молчала. Где-то завыл ветер, звякнула посуда в глубине дома, и она поняла: больше не выдержит. Ей больше незачем оставаться в этом доме. Ей вообще не стоило приходить. Уж лучше заблудиться в незнакомом месте, чем слушать оправдания того, кто даже не раскаялся.       – У меня был отец. И это не ты. Его я и буду помнить. – Фрея резко поднялась. – А ты... Ты можешь идти на хер.       Развернувшись к выходу, она увидела демоницу из Школы, у ног которой сидела огромная трехголовая собака. И как бы она её не пугала, Фрея уверенно вскинула подбородок и направилась на выход.       – Мы проводим, – уверенно произнесла Мими, кажется. Фрея смутно помнила, как к ней обращались в школе. Сдвинув странную собаку, демоница освободила проход и выпустила Фрею из этого чистилища.       – Это был самый ужасный твой монолог, папа...       Мими разочарованно и с горечью покачала головой и вышла вслед за сестрой из дома.       Она нагнала её почти на ступеньках, пристроилась рядом.       – Он всё испортил, – тихо произнесла Мими. – Мы с Вишней тебя проводим, не против?              Фрее было плевать на действия и выводы Мими. Но она не знала дороги, а уйти было жизненно необходимо. Внутри поднималась буря злости и обиды, хотелось орать. Жаль, что она огнём не может спалить этот дом, как совсем недавно это сделал отец Люцифера. Это бы ей понравилось. И она кивнула Мими, соглашаясь на её предложение.       – Никогда не видела таких собак, – тихо произнесла Фрея, делая шаг навстречу.       – О, это не собака! Это – цербер! Мне его Люцифер и Вики подарили, такая занятная история! Хочешь, расскажу? Ой, а хочешь, я подарю тебе такого же?       И они продолжили идти по Адской Пустоши, оставив Мамона наедине с его правдой, его виной и его отвратительным раскаянием.       

~ 🕷 ~

             Сдав Фрею на руки Габи, Люцифер вернулся к отцу. Но стоило ему выйти из водоворота, как стало ясно, что сделку с жестокими условиями он заключил не зря. Стены больше не гудели, слуги устраняли последствия взбесившихся каминов, а в его комнате спешно латали портал. Люцифер прекрасно знал, как может быть обманчиво сейчас временное затишье. Нашёл Рондента, который отпаивал себя зельями, восстанавливающими резерв энергии, угроханный на поддержание целостности их дома, и уточнил, нужна ли тому помощь. Советник устало покачал головой, сообщая о том, что они справятся, но был бы рад, если бы Люцифер заглянул в хранилище документов. Рондент не был уверен, получила ли сообщение Толана, а архивы – это святое в любом управленческом здании. Именно поэтому, Люцифер не торопясь прогуливался в сторону вышеуказанного, столкнувшись в коридоре с хозяйкой этого пыльного добра.       Вообще, коридоры дворца Сатаны славились тем, что могли менять расстояния и заставлять блуждать неугодных: только что ты бодро шагал к цели, а через пять минут уже подозреваешь, что тебя водят кругами ради забавы. Любимая забава Рондента. Но Толана шла по ним с видом существа, которое не просто знает дорогу, а лично подписывало приказ о её прокладке. В руках у неё болталась связка ключей-артефактов, а в глазах горел тот особый огонь, который появляется у тех, кто привык, что хаос обязан перед ним отчитываться.       – Пожар! У меня тут хранилище документов, – тихо ругалась демоница. – Хранилище, где влажность регулируется рунами, а огонь боится даже чихнуть без разрешения. Чудесно. Просто чудесно. Ну, Рондент! Демон ты...       Люцифер невольно усмехнулся.       С Толаной они пересекались редко, но она ему нравилась. Остра на язык и расправу, но невероятно трудолюбива во всём, что касалось организации любого процесса. Как только где-то что-то нарушалось – его отец просто отправлял туда Толану. И через время всё возвращалось в рабочее русло, за исключением тех, кого острый коготок демоницы выкидывал за проф несоответствие занимаемой должности. Поэтому лично сам Люцифер не сомневался в том, что сообщение она получила, и потому не сильно торопился, а при виде Толаны и вовсе расплылся в облегчённой улыбке.       – Толана! А я как раз думал, кто же за архивами-то присмотрит. А тут ты – сама собранность, сама пунктуальность, сама… опасность для всех, кто опаздывает на пять секунд.       Толана прищурилась, словно пыталась решить, стоит ли тратить на него драгоценное время или лучше сразу перейти к делу.       – Люц, если ты сейчас скажешь, что пожар в хранилище – это чья-то неудачная шутка про «добавить немного драмы в рутину», я прямо здесь поставлю тебе в личное дело пометку «склонен к катастрофическому мышлению».       Люцифер театрально поднял руки, сдаваясь.       – Эй, я тут ни при чём! Я вообще по другой части: интриги, стратегии, иногда – случайное разрушение целых планов, но не документов. Документы – это твоя епархия. И Нимуэ. Вы их любите больше, чем некоторые любят власть.       Толана фыркнула, провернула связку ключей-артефактов, и строго ткнула пальцем в сторону коридора, ведущего к хранилищу.       – Кто-то умудрился устроить пожар в месте, где даже искра чувствует себя лишней. И я собираюсь выяснить, кто это был, и лишить доступа ко всем архивам до конца времён.       Люцифер выпрямился, стряхнул невидимую пылинку с плеча и пошёл рядом, подстраиваясь под её решительный шаг. Ни один демон не осудит другого демона за желание развлечься. А потому, сдавать Рондента не имело смысла, хотя бы в благодарность за сегодня, а вот удержать Толану, когда она поймёт суть – стоило. Не дай Шепфа разборки Советника и архивариуса оторвут Сатану от весьма важного примирения. Этого как сын Люцифер допустить не мог.       – Ну, раз уж ты всё равно идёшь наводить порядок, можно я просто постою рядом и посмотрю, как профессионалы решают проблемы? Это будет ценный опыт.       Толана покосилась на него, как на ребёнка, который уверяет, что «просто посмотрит», а потом случайно активирует древний артефакт.       – Ты можешь стоять. Но не вздумай ничего трогать. И не вздумай произносить даже слова. В прошлый раз, когда ты просто хотел немного подсветить, у нас три этажа неделю пахли жареным пергаментом.       Люцифер приложил руку к груди с таким оскорблённым видом, что было ясно – он абсолютно не оскорблён.       – Это был несчастный случай! И вообще, я тогда был моложе и глупее.       – Ты и сейчас не старый, – сухо заметила Толана. – Но прогресс есть.       Они дошли до массивных дверей хранилища. Толана остановилась, выудила из связки артефакт, похожий на гибрид термометра и детектора уровня сахара у людей, и провела им вдоль швов. Прибор пискнул, вспыхнул и выдал: «Уровень критический».       – Так и знала, – пробурчала она, доставая следующий ключ-артефакт, который реагировал только на её отпечаток и настроение, а настроение у него, судя по писку, было такое же скептическое, как у хозяйки. Люцифер хмыкнул.       Дверь со скрипом открылась, и изнутри пахнуло гарью. Толана вошла первой, с видом генерала, который заходит в захваченную крепость, чтобы лично пересчитать трофеи и выписать выговоры.       – А ты точно не хочешь, чтобы я помог? – Люцифер заглянул следом, стараясь выглядеть полезным, а не просто любопытным. – Я могу… ну, не знаю… держать дверь открытой? Или записывать имена виновных?       Толана на секунду задумалась, потом кивнула.       – Держи дверь. Это добавит официальности.       Люцифер закашлялся, сдерживаясь, чтобы не заржать и не испортить демону развлечение.       Внутри хранилища царил лёгкий беспорядок: несколько полок слегка дымились, свитки пытались свернуться в трубочки от стресса, а в углу камина тихонечко тлел аккуратный шар из бумаги. Люцифер всё же не сдержался. Толана остановилась перед ним, скрестив руки, и посмотрела так, что даже огонь в углу решил, что ему тут явно не место, и потух сам собой.       – И кто это сделал? – спросила она спокойно, закрыла глаза, сделала глубокий вдох, будто пыталась впитать терпение из воздуха, и открыла их снова. – Рондент?       Демон кивнул.       – Сгинь, – прошипела Толана.       – Справедливости ради, опасность была нехилая, сообщение тебе обоснованно отправили. Просто всё закончилось до того как.       – Это не повод.       – Каждый расслабляется как умеет. Ты вот тоже не торопилась. На островах опять была?       – Ага. Не люблю, когда игнорируют встречи, даже не сообщив. Так что сейчас кому-то лучше скрыться, оставляя после себя лёгкий след из пыли и раскаяния.       – Видишь ли, – Люцифер широко улыбнулся. Несмотря на все перипетии этого дня настроение у него было не просто хорошим, а отличным. Ему вообще казалось, что сегодня он поспособствовал новой странице в истории всего Ада, что наполняло его тёмную душу столь редким восторгом. – Она сейчас не может ни след оставить, ни в пыль обратиться. А вот каяться она должна сейчас по полной программе, – и Люцифер снова самодовольно улыбнулся.       – Полный хаос у вас тут творится, – прошипела Толана.       Люцифер не спешил уходить.       – Знаешь, иногда мне кажется, что ты – единственное, что держит этот дворец от полного хаоса.       Толана хмыкнула, принимая столь грубую лесть.       – Хаос – это нормально. Главное, чтобы он был в рамках бюджета и по расписанию.       Люцифер рассмеялся, и всё же оставил демоницу самостоятельно устранять последствия и придумывать месть Советнику. Жизнь дворца медленно возвращалась на круги своя.              

~ 🕷 ~

             Габи сидела на краю кровати, обхватив колени, и снова, в сотый, наверное, раз прокручивала в голове всё, что случилось за последние дни. Слова Фреи будто прилипли к сознанию, царапали изнутри, не давая просто отмахнуться и сказать: «Да что она может знать о них!».       «Удобная».       Одно короткое слово – и мир слегка перекосился, как зеркало, в котором ты вдруг видишь не то, к чему привыкла.       Сначала Габи даже фыркнула, едва услышав это. Удобная? Да она никогда не старалась быть удобной! Она спорила, если была не согласна. Она принимала свои решения, не спрашивая разрешения. Она не из тех, кто сглаживает углы только ради того, чтобы никого не задеть. И уж точно не из тех, кто растворяется в ком-то, теряя себя.       Но потом слово начало жить своей жизнью. Оно кружилось в мыслях, цеплялось за воспоминания, вытаскивало на свет то, что Габи старательно прятала даже от самой себя. И чем дольше она об этом думала, тем отчётливее видела: Фрея не пыталась её обидеть. Она просто назвала вещь своим именем.       Габи и правда стала удобной. Не в смысле слабости, не в смысле покорности. А в том смысле, что она подстроилась. Под его тишину. Под его молчание, которое иногда длилось днями. Под эту его бесконечную ношу – боль всех, кого он считал своими. Она научилась не задавать лишних вопросов, когда видела, что он уходит в себя. Научилась не давить, не требовать внимания, не обижаться, если он не сразу отзывался. Она сама, шаг за шагом, выстроила вокруг него пространство, где ему не нужно было ничего объяснять, где никто не требовал от него больше, чем он мог дать.       И в этом не было ничего плохого – до тех пор, пока она не начала замечать, что это пространство незаметно стало и её клеткой. Потому что, подстраиваясь под него, она всё чаще откладывала в сторону собственные тревоги, собственные желания, собственные маленькие бунты. «Сейчас не время», «он и так на пределе», «пусть хоть у него будет тишина» – эти фразы стали её мантрой, её оправданием.       Она снова вспомнила тот случай с церберами. Тогда Фариа не кричал, не устраивал показательной расправы. Он просто посмотрел на них так, что каждый почувствовал всю тяжесть своего поступка. И Габи тогда уверилась: он не хочет власти над ними. Он хочет, чтобы они научились отвечать за себя. Чтобы росли, а не прятались за его спиной.       А она… она вместо того, чтобы расти, начала стараться быть понятной. Предсказуемой. Такой, с которой не нужно возиться. Такой, которая не добавит ему боли.       От этой мысли Габи стало горько. Не от того, что её назвали удобной. А от того, что в этом была правда.       Она встала, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном клубился сумрак Ада, привычный, родной, но сегодня казавшийся чуть более тяжёлым, чем обычно.       «Я не хотела быть удобной, – шептала она про себя, будто пытаясь убедить не столько мир, сколько собственное сердце. – Я хотела быть нужной. Хотела, чтобы он знал: рядом есть кто-то, кто не станет требовать невозможного. Кто просто будет».       Но сейчас она осознавала разницу. Быть нужной – это когда ты стоишь рядом, плечом к плечу, и оба знаете: если один пошатнётся, другой подхватит. А быть удобной – это когда ты всё время чуть-чуть сгибаешься, чтобы не мешать. Чтобы не создавать лишних проблем. Чтобы быть той самой тихой гаванью, в которую он может спрятаться, не задумываясь, что и гавани иногда нужен шторм, чтобы почувствовать себя живой.       Фариа всегда говорил, что боль – это не то, что нужно прятать. Её нужно проживать, иначе она копится и начинает разъедать изнутри. Но разве не то же самое происходит с ней самой? Разве она не прячет свою боль, свои сомнения, свои страхи, чтобы ему было легче?       Габи закрыла глаза, пытаясь удержать внутри ту волну сомнений, которая поднималась откуда-то из глубины её души.       Он отдалялся. Не потому что перестал заботиться. А потому что пытался удержать в себе то, что уже едва помещалось. И она, вместо того чтобы сказать: «Я тоже устала. Мне тоже тяжело. Давай просто посидим и помолчим, потому что вдвоём молчать не так страшно», – она просто делала шаг назад. Делала себя тише. Делала себя удобной.       – Прости, – прошептала она в пустоту комнаты, хотя Фариа не мог её услышать. – Прости, что я думала, будто помогаю, а на самом деле просто пряталась за этой заботой.       Она глубоко вздохнула, расправила плечи, словно сбрасывая с себя невидимую пелену.       Нет. Больше она не будет удобной. Она будет настоящей. С её вспышками, с её страхами, с её усталостью, с её желанием иногда просто уткнуться ему в плечо и сказать: «Мне тяжело». Пусть это добавит ему ещё одну тень к тем, что уже живут в его крыльях. Пусть. Потому что она не сосуд для его спокойствия. Она – его равная. Его опора. А опора не должна гнуться. Она должна держать.       Габи вынырнула из своих мыслей, словно испугавшись, словно очнувшись от тлетворного влияния. Она поговорит с Фариа. Не чтобы спросить, что с ним. А чтобы сказать: «Я здесь. И я не буду притворяться, что всё в порядке, если это не так. И я хочу, чтобы ты тоже не притворялся».       Пусть это будет неспокойно. Пусть будет сложно. Но пусть будет честно.              Но когда Фариа вернулся, Габи уже спала. И её привычный кошмар снова сделал попытку вернуться, но она так и не дошла до своих топей. Она опять не смогла спасти его ладан даже во сне. И от этого её решимость быть честной истаяла в затуманенном сном разуме, как последние ночные тени в тумане гниющих болот.       

~ 🕷 ~

             Геральд стоял у высокого стрельчатого окна в своих комнатах. Здесь снова пахло старым пергаментом, дымом благовоний и чем-то едва уловимо личным, почти домашним. Он ждал. Ощущал физически, как Вики собирается с мыслями. Чувствовал, как по коридорам её разума бежит тревога и страх. Её крылья дрожали, перья топорщились, будто каждое из них пыталось оттолкнуть неизбежное. Она замерла в центре комнаты, тяжело дыша, и в её глазах было столько боли и растерянности, что Геральд осознал: это не просто страх.       Это знание, которое сломало ей хребет.       – Геральд, – прошептала Вики, и голос её сорвался на первом же слоге. — Я поняла. Я наконец-то поняла, что искала Тьма.       Он не бросился к ней сразу. Не потому что не хотел – потому что знал: если сейчас схватить её слишком крепко, она рассыплется. Вместо этого он тихо произнёс:       – Расскажи всё. С самого начала.       Вики сделала несколько шагов, потом остановилась, сжала кулаки так, что костяшки побелели.       – Колыбель, – выдохнула она. – Не Создатель. Хаос. Хаос – это основа. А Тьма… она искала его. Всё это время. И нашла. Именно поэтому всё пошло наперекосяк, именно поэтому ничего не складывается, именно поэтому мы не видим главного. Хаос разрушает привычное. Он убивает устоявшееся. А Тьма и Хаос… они гармоничны. Они не существуют друг без друга.       Она подняла на него глаза, в которых плескался ужас от собственной правоты.       – И я… я ей не преграда. Ни я, ни печати, ни что-либо ещё. Она нашла то, что искала. И теперь… теперь всё изменится. Он вернётся, Геральд! Он уже вернулся, иначе как объяснить все эти странные реакции...              Геральд медленно кивнул, каждое его движение давалось с трудом, потому что едва она замолчала, он физически ощутил, как мир начинает сдвигаться под их ногами. В голове пронеслась сотня вопросов: уверена ли она, с чего она взяла. Но собственные ощущения, щупальцев холода на затылке, все тайные движения сильных мира сего... Всё это очень складно и ровно укладывались в картинку её выводов. Он был там. Он видел историю. И он не мог не понимать, что это было именно то, что они сами так опрометчиво озвучили и совсем не учли в планах на будущую жизнь.       – Адское пекло, – тихо произнёс он, и в его голосе не было ни попытки её успокоить, ни отрицания. – Они связаны. И Сатана это знает. И знает Шепфа. И они ищут Хаос не просто так. Потому что они – создавали этот мир. Они видели, как Шепфа убил Хаоса. Они чувствуют друг друга. И если Сатана узнает, что именно нашла Тьма… и что ты это поняла…       Он не договорил, но Вики закончила за него:       – Меня убьют. Или хуже. Сделают инструментом. Или просто сотрут, потому что я знаю. И я – носитель. Я – проводник. Я...       Она шагнула вперёд и наконец рухнула в его объятия, уткнувшись лицом в его грудь, туда, где под плотной тканью билось сердце, которое она знала лучше, чем своё собственное. Геральд обнял её, крепко, бережно, словно держал в руках самое хрупкое, что есть во всех мирах. Для него. Потому что его мир – она. И уже давно никак иначе.       – Я не дам ему тебя тронуть, – прошептал он, прижимая её к себе, и в этом обещании звучала клятва, за которую он был готов заплатить любую цену. – Мы сейчас успокоимся и всё основательно обдумаем. Всегда есть выход.       Вики всхлипнула, но тут же подавила слёзы, выпрямилась, отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо.       – Но ты – один из восьми, – сказала она тихо, и в её словах не было упрёка, только горькая правда. – Ты ему клялся. Ты его уважаешь. Ты служишь ему не из страха, а потому что веришь в его правоту. И если он узнает… тебе придётся выбирать. Между мной и долгом. Между любовью и преданностью. Мы в любом случае выберем этот мир, но стоит ли выбирать себя, оставляя за гранью всё остальное?              Геральд закрыл глаза на мгновение, и в этой тишине Вики ощутила, как в нём сталкиваются две бездны: верность тому, кто дал ему имя и силу, и любовь к той, кто дала ему смысл. Да, она вывалила всё сумбурно, совсем не рассказала, как именно пришла к таким выводам, и совершенно не знала, что делать. Но она и не могла знать! Она готовилась к тому, что однажды Тьма может вырваться, но она никогда не готовилась к тому, что в их мир вернется существо, которое столь бесцеремонно отстранили от участия в жизни созданного им мира. Что могло чувствовать это существо? Гнев? Боль? Злость?       Хаос.       Он им был и он его чувствовал.       И его возвращение могло означать лишь одно.       От возмездия никто не спасётся. Даже если не виноват. Даже если был проводником, который помогал. Она сумбурно представляла, как именно. В голове крутились сотни хаотичных картинок и личных знаний. Она почти поняла схему, но совершенно не могла обличить её в слова. Потому что страх. Дикий страх за себя и своего демона, за призрачную туманность их будущего, застилал глаза, путал мысли и заставлял говорить странные вещи.              – Свой выбор я уже сделал, – твёрдо произнёс Геральд, открывая глаза, и в них горела такая решимость, что даже Тьма в крыльях Вики на миг притихла, признавая силу этого демона. – Мы не будем спешить. Он всё равно узнает. Но не от меня. Не через меня. Даже если весь ад встанет между нами.       Вики сжала его руку, пальцы впились в его ладонь, будто пытаясь удержать не только его, но и саму реальность. Она знала, что он говорит то, что она хочет услышать. Он хотел её успокоить. Дать ей передышку, чтобы принять, осознать, и увидеть варианты. Он был её демоном. Он слишком хорошо её знал.       – А если придётся? – спросила она, глядя ему прямо в глаза. – Если он призовёт? Если потребует правды? Считает? Что ты скажешь тогда?       Геральд не отвёл взгляда. Не стал лгать.       – Скажу, что не знаю. И это будет правдой. Потому что я не знаю, что именно ты поняла. Ты не обязана делиться всем, даже со мной, если это тебя защитит. Но я буду знать. Здесь. – Он приложил её руку к своей груди, туда, где билось сердце. – И я буду скрывать это знание так долго, как только смогу. Пока мы не найдём решение, или же не примем неизбежное.       Вики покачала головой.       – Ты веришь, что выход есть? – прошептала она. – Я не хочу, чтобы ты лгал ради меня. Не хочу, чтобы из-за меня ты потерял то, что было важно целую вечность. Ты ведь не просто демон, ты – его Инквизитор. Ты стоишь на страже его порядка. А я… я несу хаос... Всегда несла хаос, Господи...       – Хаос – это не всегда разрушение, – тихо сказал Геральд, проводя ладонью по её волосам, убирая прядь, упавшую на глаза. – Иногда хаос – это новая форма. То, что ломает старое, чтобы дать место чему-то большему. И если ты – этот хаос, то я буду тем, кто удержит его, пока он не обретёт форму. Пока ты не будешь в безопасности.       Она снова прижалась к нему, на этот раз не от страха, а от облегчения, от того, что ей не нужно нести это в одиночку.       – Я так устала бояться, – прошептала она. – Бояться, что одно неверное слово, один неверный шаг – и всё рухнет.       – Не рухнет. Ты сейчас успокоишься, и мы обстоятельно поговорим. Сейчас это главное, – сказал он, целуя её в висок, туда, где пульсировала тонкая жилка, выдавая её напряжение. – В тот день, когда ты впервые пришла ко мне с очередной безумной теорией и сказала: «А что, если всё не так, как нам говорят?» – я уже знал, что моя жизнь уже никогда не будет прежней. И каждый день после этого я выбираю снова. И буду выбирать, сколько бы Хаосов ни стояло между нами. Поэтому, давай-ка всё с начала. Как именно. Что именно. А потом мы решим, прятать это знание от Владыки, или же принести ему этот вывод на блюдце с каёмочкой.       Вики глубоко вздохнула, будто впервые за долгое время смогла вдохнуть полной грудью. Геральд кивнул, и в его взгляде мелькнула холодная, расчётливая мудрость древнего демона. Он взял её лицо в ладони, заставляя смотреть себе в глаза.       – Ты не одна в этом, Вики. Слышишь? Ты не одна. И пока я дышу, пока моё сердце бьётся, никто не посмеет причинить тебе вред. Даже если ради этого мне придётся переписать правила всего ада.       Вики улыбнулась – слабо, дрожаще, это была настоящая улыбка, рождённая не облегчением, а силой, которая приходит, когда знаешь, что тебя держат.       – Я знаю тебя, – тихо сказал он, обнимая её снова, и на этот раз она не пыталась отстраниться. – Я знаю, как тяжело тебе нести чужие тайны. И я никогда не позволял тебе делать это одной.       Они стояли так, прижавшись друг к другу, пока за окном не погасли последние огни и ночь не накрыла Школу своим тёмным крылом. И в этой темноте, где даже тени казались союзниками, они были не просто Инквизитором и его женщиной. Они были двумя половинами одного щита, который должен был удержать мир от падения в бездну — и друг друга от гибели в ней.       Пока они не найдут решение, как всё исправить.              

~ 🕷 ~