9-2. Я сказал, что это я

— Мидори, я правда не хотел. Крови было много. Слишком много для одного человека. Она набегала с потолка, текла из шкафа и просачивалась к ступням через носки. От её запаха тошнило настолько, что хотелось выблевать все свои органы на пол. Мидори, прибежавшая на громкий стук, стояла в проёме. В белой помятой футболке и с растрепанными волосами — сонные глаза не сразу увидели ещё одного человека в комнате. Только спустя секунду, рассмотрев побелевшее лицо Мидории, что тряслось от страха, она перевела взгляд вниз. К её ногам подступала красная лужа, разрастающаяся с каждой секундой. — Почему здесь… — а после взгляд метнулся к Таро. Он лежал на полу в неестественной позе. Если бы не белая рубашка и больничные перчатки, Мидори бы его даже не узнала. Тяжелый металлический сейф, который отец когда-то поместил в складской комнате, теперь впился в череп. Пробил насквозь, сплющивая кость, как тонкое стекло. Мидория хотел закричать, но не мог. Горло спазмировало и чесалось изнутри. Воздух застрял где-то в ключицах. Вдохнуть было равносильно смерти. Выдохнуть — признать. А признаваться с этого момента было уже слишком поздно. Мидори сделала шаг вперед. Сначала один, затем ещё несколько. Прошла по кафелю, налитому кровью, пока чавкающий звук от кед разлетался по комнате. Она больше не смотрела ни на сейф, ни на Таро — только на него. Странно, но в её глазах не оказалось слёз. Не было и паники или ненависти, которые впечатали бы также в пол. Только пустота и какая-то страшная готовность принять удар на себя. Словно знала, что этот момент непременно должен настать. Мидория почувствовал, как внутри что-то оборвалось. По его щекам нескончаемо текли слезы, пока руки пытались поднять сейф. Он кряхтел, упираясь ногами в пол, но ящик не сдвигался. Прилип намертво. Таро уже давно не дышал. — Я не хотел. Я не знаю, как так вышло. Прости меня. Прости. Прости. ПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПростиПрости Ложь легла в рот — проглотил. Сразу стало легче дышать. Стало тяжелее жить. Мидори упала на колени рядом с ним, взяла за запястье, но пальцы не сжались. — Перестань, — её глаза были наполнены отчаянием. — Пожалуйста, хватит. Я скажу, что это была я. Всё хорошо. Всё обязательно будет хорошо. — Нет, — Мидория вырвал руку, отползая к стенке. Он схватился за голову и сжал клочья волос на висках. — Я сказал, это я. Я толкнул. Нечаянно. Таро умер из-за меня. Он повторял это себе и ей, пока не сбежались слуги, пока в комнату не зашли родители и не приехала скорая с полицией. Продолжал повторять на прощальной церемонии, стоя перед закрытой крышкой гроба, и после, когда тело повезли на кремацию. Продолжает повторять и по сей день. Мидори его за это ненавидит. . . . Коридор после матча до сих пор гудит громко. — Пальцем тронешь её ещё раз — я переломаю тебе ноги. Мидория говорит совершенно ровно, без надрыва — точно так же, как Мидори обычно бросает свои вечные «пошёл нахуй». Ойкава хмыкает бесцветно, скидывая с плеч чужую хватку. Семейное, думает. Думает, что оба близнеца всегда бесили его одинаково и в то же время невыносимо по-разному. Что в них от рождения, а что приобретено извне? Ибо упираясь во взгляд напротив, он не замечает существенных отличий в цвете радужки. Лишь первородную злобу на весь этот мир, который им не угодил. Мир так-то многим неугоден. Но некоторые предпочитают скрывать это в себе чуть глубже остальных. Ушивака всё ещё держит кулак своего сеттера. Вокруг собрались другие команды — им интересен итог сего цирка. И впрочем, Тоору не против получить несколько оплеух или ударов по лицу. Вот только, блять, не здесь, не при всех и явно не от брата подруги, которого он давно записал в категорию «терпеть не могу», наравне с Кагеямой. А может, и повыше. — Ты показал себя не самым лучшим образом на последнем матче, — Ох, моралист Ушиджима. Ойкава лишь поправляет воротник, чувствуя, как в кармане дрожат пальцы. Нервы или адреналин — различить тяжело. — Но это не наше дело. Не наше. Последние слова он сквозь зубы проговаривает сокоманднику, намекая на скорый финал. — Послушай капитана, — наконец удается выдавить из себя кривую улыбку. — Хоть у него и редко изо рта вылетают дельные мысли. Мидория напрягается настолько, что белеют костяшки. — Я отобью тебе все руки, Тоору. Имя звучит иначе. Чуть выше, чуть мягче. Точно так, как обычно произносит его Мидори. Ойкава не вздрагивает. Вопрос в другом: откуда тот знает, как делает это она? Ушивака напоследок бросает неодобрительный взгляд, а Мидория награждает этой своей изуковской, гаденькой ухмылкой, и каждый расходится по своим раздевалкам. Главное, что нужно было выяснить, Тоору выяснил. Сердце делает обманный вдох — ему становится чуть легче. Но только чуть.

***

Дверь общаги непривычно открывается пинком. Гулкий стук эхом отскакивает от стен, заставляя Тендо подпрыгнуть на кровати. Манга соскальзывает с его колен прямиком на пол. Мидория на него даже не смотрит. Спокойно снимает кроссовки, бросает рюкзак в угол. Пальцы до сих пор подрагивают мелко. Несколько часов подряд Вакатоши заставлял его пасовать. Сто тридцать девять раз. На сто сороковом счёт сбился. Мидория перестал считать, когда перед глазами вновь встала картина: бледное лицо, кровь на паркете, холодная тяжесть сестриных рук на его шее, пока он помогал тащить её в медпункт. Довела себя, дура. — Так что связующий Сейджо тебе такого наговорил, что ты на него чуть не бросился? — Тендо свешивается с кровати, подбородком упирается в ладонь. От его задорного взгляда мутит. Изуки отмахивается: — Ему говорить ничего не надо, чтобы всех бесить. — Не знаю-не знаю, — друг растягивает слова, поворачивая страницу. — А вот твоей сестре он, кажется, очень даже нравится. Ты так не думаешь? Челюсть вновь сжимается, пока в горле застревает колючий ком. Невыносимо хочется сказать «нет, блять, не думаю». Хочется сказать, что она лучше и не водится с такими. Что образ в его голове — единственный, который в принципе имеет право на существование. Ведь если Мидория не знает этого, то что тогда он вообще о ней может знать? Но вместо ответа пусто выдыхает. — Тяжела твоя братская ноша, Изуки-кун, — в шутку произносит Тендо. И шуткой попадает в саму суть. Это даже забавно — ненавидеть всех, кто с Мидори заслуженно или нет рядом, и при этом больше всего мечтать, чтобы рядом с ней хоть кто-то был. Он отворачивается к окну. За стеклом — небо серое, мокрые провода от недавно прошедшего дождя и отражение уставших глаз. Изуки переодевается и покидает комнату, выходит на улицу — ноги несут подальше от территории школы. Остановившись у какой-то скамейки, он щёлкает зажигалкой по сигарете. Десять лет. Три тысячи шестьсот пятьдесят дней. Пять миллионов двести пятьдесят шесть тысяч минут. Столько он носит в своей грудной клетке чужой грех. Не болит, но давит очень сильно. Пока не начнёт мешать дышать. Сегодня вот снова начало. Он смотрит в список номеров в своем телефоне — даже контакта её нет. Наверное, сам и удалил давно, чтобы больше никогда не звонить. Зато есть номер Таро — оставляет его каждый раз, будто с него могут набрать. Мидория кусает заусенец на пальце. Гудок. Два гудка. Три. Четыре. На пятый трубку наконец берут. — Что-то случилось? — у дяди голос всегда уставший. А может, только когда с ним связывается «любимая» семья. — Мидори случилась. Он не помнит лицо старшего брата в тот день. Помнит только тень на полу и кровавые разводы на своих руках. Помнит, как зашла Мидори и перестала моргать. Помнит, как сказал: «Я случайно. Я не хотел. Мы поссорились, и я случайно толкнул, а он… Я не хотел». Слова тогда легли легко. Как будто их произнёс не он. Как будто кто-то другой открыл рот и выговорил за него. Сигарета догорает до фильтра и обжигает подушечки пальцев. — Мидория? — голос дяди прорвался сквозь вату в голове. — Ало? Ты там? Что с сестрой? — Всё в порядке, я просто… — он упирается ладонями в колени и пытается собрать мысли в кучу. — Просто передай ей, что родители скоро вернутся в Сендай и в честь нашего дня рождения устроят благотворительный вечер или что-то в таком духе. Чтобы она подготовилась…морально. Ладно? — Хорошо. Это всё? — Да. … — Мидория? — Всё в порядке. Всё, правда, в порядке.

***

Кровь на бинте давно уже высохла. Мидори сводит глаза на носу, пока ей аккуратно заправляют прядь за ухо. Рука не её, но она не дергается. Под ногтями чувствуется грязь, а пот сегодняшнего дня противно липнет к коже. Хуевая выдалась неделька, что уж. — Почему мне сказали, что ты в больнице, а по итогу дома? — Хаджиме ставит на диванный столик банку с газировкой. — Почему ты пришел ко мне домой, если тебе сказали, что я в больнице? — Потому что ты — это ты. — Сам на свой вопрос и ответил, — она натянуто усмехается, кладя телефон экраном вниз. — Кто звонил-то? — Дядя. Мидория попросил передать мне, что родители приезжают. Ивайзуми, услышав имя брата, поджимает губы. Мидори, если и замечает, то внимания не обращает — у неё всё ещё бесконечно звенит в голове. Не написал, не позвонил, а передал через постороннего человека. Как всегда. Она переливает лимонад в стакан, смотря куда-то вперед. Мерзко от слов «приготовься морально». Будто к такому вообще можно быть готовой и с принятием терпеть всю эту блядскую фальшь вокруг себя. Декоративные улыбки, припудренные похвалой и восторгом, тосты в честь мертвеца и ублюдские «ах, если бы». — Мы не соберемся на твой день рождения вместе? — Хаджиме обмакивает ватку в чем-то и аккуратно проходится по её носу. От боли приходится прикусить язык. — Я так-то приготовил подарок. — Соберёмся, но позже. Если, конечно, этот вечер не доведёт меня до того, что я окажусь за решеткой. — Мидори не может ничего обещать — настолько сильно у неё чешутся руки испортить «праздник». — Давай без твоих предсказаний, — он кривит лицо. — И блять, ты льешь мимо. Изуки шипит короткое «сука» и ставит банку перед собой. Стакан всё еще пустой. — Только не у меня дома. По понятным причинам, — забавно, как оба, игнорируя события этого дня, болтают о совершенно левом. Будто бы их общий друг пару часов назад не отправил своей подачей её в отруб. Что уж там, Мидори Тоору даже не винит. — Ну, можно угнать отцовскую тачку и… — По-моему, ты всё еще ищешь способ попасть за решетку. Причем и нас за собой прихватить, — Хаджиме с усталой улыбкой падает на диван рядом. — У Ойкавы уж соберемся. Он всё равно должен вернуть тебе должок за разбитый нос. Мидори замолкает на секунду. А потом знакомая фраза будто бьёт под дых. К горлу резко подкатывает тошнота. Она пытается ответить, но вместо этого в голове вспыхивают обрывки недавнего кошмара — холодные, жгучие. — …только она не будет благодарной, потому что ей плевать. На тебя и на меня — даже спасибо не сказала. Кожа за пару секунд покрывается испариной — лопатки неприятно липнут к ткани черной футболки. Они так не думают. Её мозг просто отчаянно хочет, чтобы так и было, но это не соответствует реальности. Если Ойкава так не думает, то почему здесь Хаджиме, а не он сам? Потому что чувствует себя виноватым. Потому что ненавидит себя за это. Мидори перебирает причины, одна хуже другой, пока её взгляд мечется от люстры к вазе, от вазы к банке, от банки к лицу напротив. Тоору не написал и не спросил. Скорее всего, отправил Хаджиме. Также как и Мидория передал ей через дядю. Почему Мидория считает, что имеет право чувствовать вину? Перед глазами с каждой хаотичной мыслью темнеет всё сильнее. И наконец она спрашивает: — А Ойкава…как он? Хаджиме тяжело вздыхает. — Он за сегодня заебал меня настолько, что даже говорить о нём не хочется. Но всё с ним нормально. Дай ему время. Время. Да, точно. Время — это лучший друг. Она кивает, скорее, себе, чем ему, и нервно трёт правый глаз. — Спасибо, кстати. Ну, что пришел и так далее. — Только не думай, что я делаю это, потому что Тоору попросил. О, она так не думала. Именно так ты и подумала, не пизди. Мидори опускает взгляд в пол, чувствуя, как внутри неприятно сжимается. Она сама не понимает, почему эта мысль так больно кольнула. Может, потому что где-то в глубине действительно ждала, что придёт именно Тоору. А пришёл Хаджиме. И ведь это тоже правильно. И тоже неправильно одновременно. Она стискивает челюсть, пытаясь собрать себя по частям. — Останешься? — голос выходит тише, чем хотелось — Уже поздно. У меня есть гостевая комната. Вообще-то их очень много…можешь сам выбрать. Ивайзуми смотрит на неё долгим, внимательным взглядом. Потом устало пожимает плечами. — У нас завтра матч, если ты вдруг забыла. Но твоё гостеприимство удивляет. — Пожалуйста, — Изуки наконец поворачивается к нему полностью. Руки у неё дрожат так сильно, что она прячет их между колен. — Этот дом сводит меня с ума. Впервые за все эти годы он слышит от неё такую просьбу. И впервые видит, чтобы ей было настолько плохо, раз даже идёт на подобные откровения. — Хорошо, но ты мне кое о ком расскажешь, — Хаджиме молчит пару секунд, подбирая слова. Нужных не находит, поэтому спрашивает прямо. — Почему ты никогда не рассказывала о старшем брате? — Откуда ты… — Моя мама врач. Она ещё в средней школе увидела наши общие снимки и сказала, что много лет назад в их больнице часто лежал парень, похожий на тебя. Это он? — Почему ты раньше не спрашивал? — Мидори нервно теребит волосы на висках. — Я думал, она спутала. А сейчас, когда искал аптечку, случайно нашел старую фотографию твоей семьи. В кухонной тумбочке. Она цокает, будучи уверена, кто её там оставил. Мать раньше только и делала, что напивалась, разбрасывая по дому фотки из семейного альбома. Несколько уже были найдены самой Изуки в ванной, винном погребе и саду. — Не рассказывала, потому что нечего рассказывать. Он был болен, но погиб из-за несчастного случая. Задолго до того, как мы с вами познакомились. Ещё десять лет назад. Его звали Таро, — правда оказывается легкой, почти невесомой. Но она не чувствует, что сердцу становится легче. Тишина длится около минуты. Хаджиме опускает взгляд в пол, переваривая услышанное. — Мне жаль. О вашей семье много говорили, но такого я точно не слышал, — Мидори на этих словах хмыкает пусто. — А что за несчастный случай? Если ты хочешь… — Там…короче Мидория сильно поссорился с братом и толкнул. Таро тогда ещё сильнее ослаб из-за болезни, поэтому не смог до конца удержать равновесие. Он упал к старому шкафу, и тот покачнулся. А там уже сверху на него грохнулся сейф, пробив череп. — она рассказывает настолько складно, будто каждый день прокручивает в голове эти предложения. Без эмоциональной окраски. Просто констатация произошедшего. — Дело закрыли, как непредвиденный несчастный случай. Ивайзуми долго молчит. Прикрывает рукой рот, но слова всё равно прорываются: — Ты… винишь его? Он произносит это почти шёпотом. Вопрос из тех, что может сломать окончательно. В его глазах — смесь растерянности, чужой боли и чего-то очень похожего на вину. Мидори смотрит на свои руки. Пальцы всё ещё слегка дрожат. Кто виноват, Мидори? Младший брат, что в порыве гнева распустил руки на хромающего старшего, при этом даже не догадываясь, что может за собой это повлечь? Или Таро, который вечно скрывал свою болезнь и вместо того, чтобы оставаться в больнице, постоянно возвращался домой, волнуясь за них? А может быть, родители, что не следили за состоянием своего ребенка и пустили всё на самотек? Или на худой конец судьба и блядский сейф, который по стечению обстоятельств оказался там, где быть не должен? Вот только вдруг виновата ты? Вдруг именно ты своей ненавистью разрушила вокруг всё, а не родители, Мидория или Таро? Вдруг раньше всё было действительно хорошо, но тебе так не хотелось быть виноватой, что это хорошее ты попросту предпочла забыть? — Нет, — Мидори мотает головой, рисуя на кожаном диване фигуры. — Это могло произойти с любым из нас. Я его за другое виню. А если бы вместо Мидории была ты? Винила бы ты тогда себя или тоже считала бы его смерть несчастным случаем? Она моргает. Что-то не сходится, да? — Это ужасно…пережить такое в детстве, — друг нервно кусает губы, не зная, куда деть взгляд. — Уже, наверное, поздно для этого, но прими мои соболезнования. Теперь она скоблит по дивану ногтями. — Я же сказала: это было давно. И снова Хаджиме молчит. Он открывает рот, чтобы сказать что-то мягкое, но Мидори уже не слышит. В голове противно щёлкает рубильник, пока наконец голос — его голос, спокойный и жёсткий — не начинает звучать: — Это было давно, но вместо того, чтобы нормально жить, ты гоняешься за человеком, которому было невыносимо тяжело находиться рядом с тобой дальше. Ты эгоистка, Изуки. Можешь сколько угодно прикрываться другими причинами, но всё, что тебя беспокоит, это брат, отвернувшийся от тебя. Но ты ни разу не вслушалась в то, что он пытался до тебя донести. Ни разу не повернулась сама, чтобы посмотреть, действительно ли он стоит к тебе спиной. Мидори медленно поднимается — лимонад, пролитый на пол, просачивается к ступням через носки. — О чем ты говоришь? Я пыталась. Я хотела. Я говорила ему, что это не его вина. Я всегда, блять, так считала… — она осекается, — вроде. Но это он перестал со мной разговаривать, он начал вечно закрываться в своей комнате и больше не звал играть вместе. А затем уехал и не отвечал на звонки и сообщения. Что я еще могла сделать? Ведь по итогу он просто, сука, меня бросил. Я терпела отца, постоянно искала по саду напивающуюся мать, пока Мидория продолжал жить. Как я могу их не ненавидеть после этого? Как я могу жить нормально, зная, что пока он жил нормально, я умоляла маму не убивать саму себя? — Мидори, — но она слишком поздно замечает, с каким ошарашенным лицом на неё смотрит Хаджиме. — Что ты?.. Я молчал. Слова, вырвавшиеся прям из грудной клетки, повисают в воздухе удушливо-густым туманом. Зачем. Зачем открыла свой рот? Изуки очень сильно старается найти оправдание, быть может, даже сказать, что ничего не говорила. Что это ему показалось, а не ей послышалось. Хоть что-то. Она ведь не сумасшедшая. Она не хочет быть такой в отражении чужих зрачков, в которые вглядывается. Пальцы цепляются за край дивана в попытках удержать равновесие, но колени окончательно подкашиваются. Хаджиме успевает подхватить её за плечи. — Эй… Мидори. По щекам безостановочно текут слёзы — как тогда. Ей кажется, что ещё немного и комната, находящаяся на пару этажей выше, свалится на голову — Всё хорошо, — бесконечно говорит друг. И уже прикрывая глаза, она вспоминает: если кто-то говорит, что всё хорошо — тебе врут. ... Ивайзуми не знает, сколько проходит времени, когда, пытаясь не разбудить, перекладывает её обратно на диван и укрывает пледом. Его телефон пару раз вибрирует. Дуракава: что там? что с носом? всё нормально? что врачи сказали?

Вы:

Она сбежала из больницы домой

Но всё нормально

Да блять, нихуя

Вы:

Более менее то есть

Дуракава: ???? ладно, с больницей было очевидно а как она себя чувствует?

Вы:

Ты про глобально или конкретно про свою выходку?

Дуракава: не начинай да, блять, да, я про глобально может мне прийти?

Вы:

Нет

Я останусь

Тем более она заснула

Дуракава: если она заснула, зачем тебе оставаться? ты же сказал, что всё ок всё же точно ок?..

Вы:

Глобально нет

Конкретно сегодня уже да

Дуракава: «сегодня» закончится через два часа

Вы:

Головой своей припизднутой подумай, что я поэтому и остаюсь

Тем более Мидори сама попросила

Дуракава: попросила? я тебе не верю

Вы:

Это вообще не то, что должно тебя сейчас волновать

Дуракава: но меня волнует и мы оба знаем почему

Вы:

Нет, Ойкава, я не знаю

Ты мудак

Дуракава: бездействие равносильно действию ты такой же мудак

Вы:

Люди не поступают так с человеком, который им нравится

Дуракава: а еще люди не смешивают личную жизнь со спортом и это не так она мне не нравится сколько уже об этом можно говорить?

Вы:

Она плакала и обнимала меня

А я гладил её по спине

Дуракава: уебок ладно, я понял нет блять хаджиме ты просто уебок подожди, она плакала? Он усмехается, гася экран. Пусть помучается, гад. Но улыбка сползает почти сразу, стоит только взглянуть на Изуки. Она ворочается во сне, хмурится и пальцами судорожно сжимает край пледа. Даже во сне не может расслабиться. Хаджиме кладёт телефон на столик и откидывается на спинку дивана. В гостиной тихо, только где-то за зашторенным окном шумит дождь. И что только ему теперь со всем этим делать?