Когда заиграет скрипка

POV Вики       Ветер ласково щекотал моё лицо, пока я, сидя на перилах балкона, отчаянно пыталась закончить эссе в несколько страниц. Мама всегда учила доводить дело до конца. Даже если это грозило недосыпом и огромными мешками под глазами, работа должна выглядеть идеальной вплоть до мелочей. В противном случае, в глазах родителей я не увижу былой гордости за успехи любимого чада — именно по этой причине я всегда сдавала работы в срок и получала за это похвалу. Только сейчас у меня возникла ма-а-аленькая проблема — эссе нам задали на очень деликатную тему. Настолько, что я впала в уныние. Белого листа долгое время не касалось перо, а когда это происходило, то испачканная бумага непременно отправлялась к своим сородичам — прямиком в мусорку — и мне было до безумия их жаль. Скомканные, они были брошены туда лишь потому, что содержимое не соответствовало моим ожиданиям. И в них я видела себя. Всё время живу в страхе, что когда-нибудь настанет момент, когда сделаю что-то неправильно и в глазах родителей стану очередным смятым листом бумаги.       Так что же такое «любовь»? Как описать то чувство, которое мне неизвестно? Пожалуй, все мои познания в данном аспекте загнаны в рамки учебников и лекций, но этого багажа теоретических знаний было недостаточно для того, чтобы я смогла описать всё чувственно и «вкусно». Всё, что я вычитала, так это то, что любовь является важнейшим биохимическим процессом, не позволяющим человечеству вымереть, подобно динозаврам, и также это нечто сакральное, что подарил нам Бог и чем на данный момент шутит Сатана. Что из двух зол будет меньшим?       Если вас интересует моё мнение, так я вам расскажу.       Любовь — это лишь миф, записанный на листах пожелтевшей бумаги, потому мы можем лишь грезить о том, каким же бывает это чувство на самом деле.       И если её не существует, то странно, что в моей груди всегда клокотало необъяснимое чувство, стоило сверстникам коснуться темы отношений или вскользь упомянуть своего фаворита. В такие моменты внутри меня что-то тоскливо натягивалось, как одинокая струна на скрипке, и неправильная нота всё время резала уши, из-за чего на меня накатывала такая глубокая тоска, что я еле сдерживалась от жуткого желания сброситься со скалы на грешные земли смертных. Пожалуй, единственные чувства, что мне действительно были знакомы во всех своих проявлениях, так это безразличие и печаль. Потому я не могла охарактеризовать правильно свою реакцию и металась, как призрак, между двумя известными мне терминами.       Когда в воздухе повисла напряжённая тишина, я сжала перо. Осталось списать последние строчки из романа, что мне одолжила Мими, и можно было возвращаться в постель, но я не могла так рано уйти. Именно тогда, когда время переваливало за полночь, моя душа оказывалась во власти чего-то необъяснимого — чего-то, во что раньше я была не в силах поверить. И наполняясь этим чем-то, я будто пробуждалась от вечного сна.       Секунды плавно растягивались в минуты, а те, в свою очередь, превращались в часы томительного ожидания. В какой-то момент перо в моей руке мелко задрожало, а сердечко исступленно забилось о рёбра точно птица, скучающая по свободе. Но когда ночной ветер принёс с собой нежную протяжную минорную ноту, всё волнение пропало. Я медленно подняла голову навстречу звуку и глупо заулыбалась.       Мальчик из башни всегда выходил на балкон с наступлением ночи. В его руке привычно покоилась скрипка, и то, как он виртуозно ласкал её смычком, вызывало во мне восхищение. Каждое движение, отточенное долгими годами тренировок, напоминало лёгкое прикосновение солнца к лепесткам нежных цветов. Этот парень всегда играл только грустные мелодии, и я его понимала. Он вкладывал в музыку не свой труд, а свою душу, потому каждая нота наполняла моё сердце глубоким одиночеством и сожалением. О, как же прекрасно плакала скрипка в его руках. Никогда бы не поверила, что музыка способна рассказать обо всём без помощи слов.       Моё сердце едва билось в груди.       Овеянный лунным светом, парень был похож не на ангела, а на бога. Если Шепфа умеет играть на скрипке, то он выглядит именно так: пепельновласый ангел с мечтательным взглядом. В глазах его блестела непередаваемая горечь и несбывшиеся мечты ребёнка, вступившего во взрослый мир, но он не был похожим ни на одного зрелого бессмертного, что я знала. Каждый из них был пропитан приземлённостью, несмотря на крылья за спиной и данную им свободу, а этот ангел умел летать, даже будучи взаперти. Это… восхищало.       О, светлый лунный мальчик, подари и мне немного жизни. Она бы стала моим спасительным глотком воздуха.       Бросив на пол и перо, и бумагу с книгой, я в неведомом азарте обхватила колонну руками и прильнула к ней щекой. Мальчик из башни заворожил меня своей мелодией, и мне всё казалось, что он звал меня к себе, и кто бы мог представить, с каким трудом я сдерживала крылья. Стало невыносимо жарко от неизвестного чувства в груди. Оно согревало так, как не способно согреть ни одно пламя в камине, и я осознала, что стою здесь в такой час, жертвуя собственным сном, не потому, что хочу закончить эссе, — всё из-за мальчика из башни. Одна надежда на то, что он не увидит меня, и то, как влюблённо я на него смотрю каждый раз, стоит ему выйти на балкон.       Влюблённо? Мне показалось, или я действительно об этом подумала? Но ведь я даже не знаю его имени, чтобы что-то чувствовать…       Положив ладонь на грудь, я попыталась понять, что за чувство разливалось по телу. Тогда чудесные слова сами попросились наружу, и я позволила им оказаться на бумаге. То, что писала до этого, сейчас выглядело так блекло и ничтожно, что я без всякого сожаления скомкала лист за листом и выбросила. Сейчас мне хотелось поведать миру о том, что же на самом деле скрывает в себе «любовь».       Я улыбнулась, когда дело было завершено, и бросила благодарный взгляд на ангела. Он всё играл и играл. В нём бушевали настоящие живые чувства. К сожалению, те слова, что я записала, не помогли даже приблизительно описать то, что я переживала на данный момент, потому и этот лист оказался безжалостно выброшенным. Больше мне не хотелось портить тетрадь, потому всю ночь я провела на балконе, наслаждаясь текучей мелодией, и лишь с наступлением рассвета позволила себе небольшой сон.       На утро мне всё-таки удалось сдать эссе, потому с нетерпением я жаждала узнать результат. Мальчик из башни по-прежнему выходил на балкон и всю ночь играл на скрипке. Мне постоянно казалось, будто он делал это для меня, но ангел даже не бросал взгляд в сторону школьного общежития. Наконец, настал день, когда Мисселина огласила отметки каждого ученика, сдавшего эссе. Кого-то хвалила, кого-то ругала, а когда очередь дошла до меня, то я встретилась с тяжёлым и даже несколько разочарованным взглядом. Женщина смотрела так укоризненно, что я сразу поняла: сегодня мама будет недовольна. Но я ни о чём не сожалела, ведь любовь не нуждалась в словах.       Вновь судьба привела меня на балкон. В ожидании мальчика из башни я сжимала в руках пустой лист с отметкой два, но, не смотря на провал, на моём лице поселилась ухмылка. Меня всё-таки заставили написать это долбанное эссе, потому я провела несколько дополнительных часов в кабинете Мисселины. Женщина была восхищена моим поступком; мало того, в глазах её блестела солидарность, но школьные правила не позволяли ученику сдавать лист с невыполненным заданием. Какая нелепость — облачать чувства в пошлые слова! Возвышенность требовала чего-то нетривиального, чего-то мелодичного.       Когда стрелка перевалила за полночь, я уставилась в нетерпении на балкон школьной башни. Личность мальчика никому не известна, так же, как и причина, по которой его там держали. Единственное, что мне удалось узнать, — на ангела наложено заклинание, потому он не мог покинуть стены башни, даже при чьей-либо помощи. Магическим образом он возвращался в комнату и не помнил о том, что с ним происходило. Как же жаль его. Такая несправедливая участь. Никто не заслуживал одиночества и неволи. Спорим, он тоже не знал, что такое «любовь»?       Время шло, а балкон продолжал пустовать. Что-то не так. Почему ангел не появлялся? Что произошло? Почему в моей душе так резко обнажилась дыра?       Сердце ускорило свой ритм, и вскоре меня бросило в панический холод, а крылья всё порывались раскрыться, но я боялась нарушить правило. Любой проступок с моей стороны может навлечь неприятности не только на меня, но и на родителей. Как после этого смотреть в глаза мамы и вымаливать прощения?       — Всё ещё не появился? — раздался голос в темноте комнаты, и оттуда выплыла фигура Мими. Она встала возле меня и всмотрелась в силуэт позолоченного балкона школьной башни. Там гуляли лишь лунный свет да прохладный осенний ветер, потому мне стало тяжело смотреть туда. В ответ на вопрос я лишь обессиленно мотнула головой и чуть не разревелась.       — Мне кажется, я стала зависимой, — прошептала я сквозь дрожащие губы. Может, моё поведение выглядело со стороны излишне драматичным, но я больше не могла скрывать своих чувств перед Мими. Она была самой дорогой подругой, ближе которой у меня никого не было и, кажется, никогда не будет.       — Это называется любовью, детка, — демоница опёрлась локтями о перила, и я окинула взглядом её бледный профиль. На лице Мими сияла лёгкая улыбка, и трудно было понять, о чём она думала.       — Любовь? Но я его совсем не знаю.       Она рассмеялась и посмотрела так лучисто, что я изумилась её красоте.       — Чтобы кого-то полюбить, не обязательно для начала знакомиться. Любовь — это такая штука, которая обожает неожиданности. Никогда не знаешь, кто станет твоей второй половинкой. И то, что ты сейчас чувствуешь, похоже на стрелу Купидона. Она пронзила твоё сердце, и поздно отпираться, — затем она выпрямилась, ласково обняла за плечи и шепнула: — Лети, пташка, я никому ничего не скажу.       Я не могла не ответить улыбкой. Её объятия подарили уверенность и тепло, в которых я нуждалась в данный момент.       — Обожаю тебя, — когда наши взгляды пересеклись, я не могла не поцеловать её припудренную щёчку, так что дьяволица рассмеялась от нежности, что я подарила ей в такой час.       — Я знаю, Вики, я знаю, — напоследок сжав мои плечи, Мими, покачивая бёдрами, скрылась в темноте комнаты, оставив меня один на один с размышлениями, и я была ей безумно благодарна. Она всегда появлялась в нужный момент и всё обо мне знала. И кому, как не ей, точно знать, что я испытываю на самом деле?       Любовь, да? Я впервые что-то чувствую за всё это время. Помню, как в детстве меня переполняла жизнь, но со временем моя душа разбилась о рутину. Уже на автомате я выполняла то, что от меня требовали. Но однажды появился он — мальчик из башни. Его музыка вдохнула в меня жизнь, и кто бы знал, что одна единственная ночь станет для меня смертельной. Теперь я зависима, и, о Шепфа, какие же глупости я творю, когда в моих мыслях появляется образ пепельновласого ангела. Сначала записалась на всевозможные дополнительные занятия, лишь бы ночью была возможность выйти на балкон свободной от дел и проблем и наконец прислушаться к таинственному зову скрипки, потом сдала пустой лист вместо полноценного эссе, а сейчас мечтала лишь об одном: преодолеть пропасть между нашими балконами и ворваться в покои мальчика из башни. Но я так же боялась, что никого там не увижу. Вдруг с ним что-то случилось или ему всё-таки удалось сбежать? Мысль о том, что я могла потерять ангела навсегда, сработала, как электрический импульс. Уже не сомневаясь ни в чём, я раскрыла крылья и, встав на перила, помедлила. Сердечко пропускало удары от волнения, а в животе всё свело в холодных спазмах, ведь сейчас я собиралась нарушить один из серьёзных школьных запретов. *** POV Бонт       Когда-то мне казалось, что выжимать из себя последние силы — дело не только травмирующее, но и пустое. Рядом никогда не окажется человека ближе, чем ты сам, поэтому так важно оберегать себя любимого и заботиться, но наставник Торендо лишь улыбался в ответ да говорил: «придёт время, и ты поймёшь, почему некоторые люди жертвуют собой во имя чего-то или кого-то», и настал день, когда пророчество серафима сбылось.       В тот вечер я возвращался с нудных занятий по скрипке и всё думал о том, как же меня тошнит от этого злосчастного инструмента, а ведь раньше я так сильно жаждал научиться так же виртуозно размахивать смычком, как это делал при жизни отец. Мне было всего лишь десять, и я был глуп и наивен, полагая, что освоить что-либо — это не так уж и трудно. И потому душа моя трепетала, когда я наконец-то сел за парту и начал осваивать азы музыкального искусства. Первый урок вселил в меня уверенность в собственных силах, и я не мог оторваться от нотной тетради. Второй урок показал мне, что знаний теории недостаточно, чтобы превратить прекрасно написанную симфонию в столь же прекрасную музыку. Несмотря на все мои старания, звуки выходили столь противные, что я заставлял страдать не только свои ушные перепонки, но и чужие. К слову, преподавателя мне было жаль больше всех. С таким энтузиазмом ещё никто никогда не рвал струны. Когда же настала пора третьего урока, я окончательно поник. Мне уже не хотелось брать в руки скрипку, а смычок всё время соскальзывал. Порой у меня получалось сыграть достаточно неплохой этюд, но в целом я был разочарован в своих амбициях. Потому всё чаще я стал задумываться: а что если скрипка — это просто не моё? И как бы сильно я не желал играть на ней, у меня всё равно ничего не выйдет? Зачем же тогда стараться, ведь есть куча других музыкальных инструментов и среди них обязательно найдётся тот, что будет мне по душе? Да, может, я стану прекрасным пианистом, а может, гитаристом или флейтистом, но это меня совершенно не обрадует, потому что мне всё равно хотелось играть именно на скрипке. От родителей мне достался их общий труд — нотная тетрадь. И я очень хотел воскресить их образ с помощью музыки. Пожалуй, это было единственной возможностью вечно помнить о том, какими они были. Мама и папа слышали музыку во всём: во взмахе драконьего крыла, в благоухании цветов, в молчании заброшенных городов, в стенании ночного ветра и в плаче осеннего ливня. А там, где её не было, они создавали свою симфонию, и я был восхищён их талантом находить гармонию в совершенно обыденных вещах. Разве это не прекрасно? Вот и я так думаю. Потому мне хотелось пойти по их стопам и прочувствовать мир таким, каким его видели мои родители, но с их смертью струны моей души безвозвратно порвались и я не мог передать с помощью музыки того, чего во мне не было. Потому я пребывал в глубоком отчаянии. Хотелось даже выбросить скрипку в ближайшее мусорное ведро, но я всё не решался так жестоко отринуть частичку души своего отца.       С такими невесёлыми мыслями я даже не заметил, как углубился в парк. Осадок неудач и неуверенности затмил все вечерние краски, потому я даже не обращал внимания на переплетения пурпурных теней от крон деревьев с нежно-оранжевым узором уходящего солнца на песчаных тропинках. Даже пение птиц не умиротворяло, как раньше. Полагаю, каждый знаком с этим чувством разочарованности в самом себе. Я просто продолжал свой путь в никуда, и в какой-то момент я встретил её.       Смуглая растрёпанная девочка кружилась по траве в неумелых пируэтах. Каждый раз, когда она падала, вставала и начинала сначала. В её глазах блестел непередаваемый энтузиазм и стремление стать лучше, чем есть сейчас, и в этом она была прекрасна. Девочка никого не замечала, продолжая танцевать на кончиках пальцев, и было видно по лицу, что каждый шаг давался ей с болью. Только тогда я обратил внимание, что носки обуви потёрты от упорных тренировок и на них даже виднелась кровь. Мне стало жаль эту девочку. Со стороны мне в тот момент казалось, что её заставили тренироваться, но чуть позже я понял, что это было исключительно её желанием и ничьим больше.       Когда девочка упала, я поспешил ей на помощь, и она неуверенно приняла мою руку. То, что я увидел в карих глазах, поразило меня своей глубиной. Складывалось впечатление, что мы делим одно чувство на двоих, ибо я знаю, как способен блестеть взгляд, когда ты смотришь на своё отражение и думаешь, какой же ты неудачник и насколько же напрасны и нелепы твои труды.       — Спасибо, — бросила девочка, гордо вздёрнув нос, и приняла одну из позиций в балете. Она намеревалась продолжить начатое, но я не мог остаться в стороне и наблюдать за её страданиями, потому поинтересовался:       — Тебя заставили?       Девочка рассмеялась.       — Нет, — ответила она, не отвлекаясь от упражнения, — я хочу стать лучше, и для этого мне нужно много тренироваться. Моя мама способна сделать фуэте тридцать два раза, и когда-нибудь я сделаю целых тридцать три!       Как же гордо сияла улыбка на её личике от одной мысли, что вся та боль, через которую она сейчас проходит, будет казаться ей чем-то незначительным в окружении бурных аплодисментов, и я завидовал, ведь она была уверена в себе. Она была живой.       — Но зачем тебе это?       — Это моя мечта. Я хочу с помощью танца поведать миру о своих чувствах, — девочка мечтательно сложила ручки на груди, и во мне впервые воскресло чувство — то была злоба, — я переполнена ими, — продолжала крылатая, — а мама учила, что нужно делиться хорошим с другими, потому я хочу, чтобы мой танец видел весь мир. Я стану лучшей балериной и буду танцевать так, что у всех вас дыхание захватит.       Я сжал руки в кулаки. Эта юная бессмертная сама не осознавала, как же глупо выглядела со стороны, пытаясь вытянуть ногу в прыжке или провертеться вокруг своей оси, не вызвав сочувственной улыбки. С такими амбициями она выглядела просто смешно.        — Как же нелепо ты выглядишь! — не в силах сдерживать раздражение, я всплеснул руками и бросил скрипку на траву. — Зачем выжимать последние силы, если у тебя ничего не получается? Попробуй себя в другом. Может, там тебя ждёт успех.       Тогда я не осознавал, что мои слова, вылетевшие в пылу эмоций, так сильно обидят девочку. Я видел, как каждое слово отразилось на её лице, подобно пощёчине. Одним взглядом она спрашивала: «и ты в меня не веришь, да?». И тогда я понял, что сказал лишнего. Я честно хотел извиниться, но девочка, всхлипнув, быстро убежала, оставив меня наедине с глубокой виной за содеянное. Да, я был ребёнком, и я не мог точно знать, что порой лучше промолчать, чем высказать свои мысли прямолинейно, но от этого осознания не становилось легче. Девочка старалась, терпела огромную боль, потому что то было для неё куда важнее самой себя. Она хотела поделиться с другими тем, что чувствовала сама, и далеко не пошлыми словами. Это восхищало, и её стремление вдохновило меня, а желание стать подобным ей вскоре породило во мне чувства, от которых я вновь пробудился от вечного сна. Теперь каждая нота в тетради родителей не казалась чем-то бессмысленным и игра на скрипке давалась с небывалым удовольствием и лёгкостью. Будто став единым целым с инструментом, я перебирал струны своей души, и она пела так, как не поёт ни одна птица в этом мире. Я был счастлив, ведь я понял, что всё получится, если приправить талант любовью.       С того момента я приходил на то место каждый день и не бросал занятия. Я хотел вдохновить и девочку, поддержать её в начинаниях, но она больше не появлялась.       Даже самые прекрасные чувства способны причинять боль, так и моя любовь к скрипке заставляла мои пальцы кровоточить от упорных тренировок. Как же радовался наставник Торендо, когда увидел мои успехи, но во мне не было торжества. Мир словно вновь потерял свой смысл, оставив меня наедине со скрипкой, и с каждым днём я увядал в своей одержимости к инструменту. Это не могло не ускользнуть от серафима. Когда он понял, что негативные чувства причиняют мне намного больший вред, чем ему думалось изначально, совет принял решение запереть меня в школьной башне, дабы я смог набраться сил и после противостоять невзгодам. Да, от одиночества мне действительно становилось легче, но вина по-прежнему не могла себя исчерпать. Потому в надежде, что однажды девочка меня услышит, я выходил на балкон школьной башни и каждую ночь играл. Музыка моя передавала мои чувства и просила прощения за то, что уже не исправить. И долгие годы я чего-то ждал, пока в одну из ночей надежда не умерла в моём сердце. Мне больше не хотелось выходить на балкон. Никто не слышал моей мелодии, потому и смысла играть не было. Сейчас я просто сидел на постели и ласково очерчивал струны и нежную талию потрёпанного инструмента. Где-то рядом затерялся смычок. Я сломал его, чтобы больше мысли о прошлом не заставляли меня возвращаться к игре на скрипке. Но внутри тоскливо билось сердце, и оно говорило о том, что должно что-то произойти. Только одного понять не мог: появится ли в моей душе солнце, или мне по судьбе положено завянуть в тени?       Лунный свет проливался в мою комнату, и я видел интерьер, как днём. Бросив взгляд на зеркало впереди, я поверить своим глазам не мог в то, что увидел. В отражении стояла она — та самая девочка из прошлого, но уже достаточно взрослая. Я не мог ошибиться. Только её глаза могли так ярко сиять — я запомнил их навечно.       Медленно я развернулся. Она тоже сильно волновалась, и потому, когда мы встретились глазами, она нервно увела взгляд в сторону, но затем вернула назад, будто хотела что-то сказать, а я был безумно рад нашему молчанию. Оно рассказывало громче самых красивых слов о тех светлых чувствах, что переполняли нас в данный час. Она пришла. Она услышала мой зов тогда, когда замолчала скрипка, и я впервые за столь долгое время испытал облегчение, но узнала ли она меня? *** POV Вики       Мы долго лежали на полу и болтали о всякой ерунде вроде «как прошёл день» и «какая за окном погода», медленно приближаясь к более личным темам. Я многое узнала о мальчике из башни. Например, что его зовут Бонт, он любит животных и потому никогда не ел мяса. Маленькая лекция по биологии и здоровому рациону расслабила меня, и я уже не стесняясь оспаривала мнение Бонта. Наши взгляды разошлись, и я бы победила, но ангел оказался куда начитаннее меня, потому я почувствовала вину за то, что ни дня не могу прожить без мяса. За это парень меня ни капли не осуждал, и мне нравилась его непредвзятость. Он был прекрасен во всём. Особенно мне нравились его глаза, губы и мозолистые руки. Мне хотелось пробежать кончиками пальцев по коже на его теле, но зная, что то будет излишне бестактно, я просто лежала рядом. По моему телу непрестанно гуляли мурашки. Хотелось молча слушать всё то, о чём он говорил, и утопать в нежном бархате его тембра, но вот он замолчал, и тогда моё сердце наполнилось прежней грустью. Перевернувшись на бок, я всмотрелась в бледное от луны лицо, и Бонт краем глаза посмотрел на меня. Чувствуя, как щёки пылают, я приняла прежнюю позу и тогда услышала его тоскливый голос:       — Ты помнишь меня?       Я не понимала, к чему был этот вопрос. Разве мы могли встречаться раньше?       — У меня всё плохо с памятью на лица, — я виновато улыбнулась. Нет, то не было ложью, у меня действительно были с этим проблемы и потому в памяти оставались лишь какие-то события, так что я не могла сказать наверняка, кто там присутствовал и был ли вообще.       Мальчика из башни явно расстроили мои слова, так как брови его жалобно изогнулись. Неужели мы действительно пересекались? Смутно помню, чтобы в моей жизни мелькали столь нежные мальчики с пепельными волосами.       — Может, оно и к лучшему, — он выдохнул, сел, всё ещё продолжая тускло улыбаться. — Память причиняет боль.       — Я сделала тебе что-то плохое? — учитывая то, какой дерзкой и высокомерной девчонкой я росла, то это вполне себе ожидаемо и неудивительно. Прости, ангел, за то, что видел меня в таком свете, но он покачал головой, словно прочитав мою мысль, а затем выдохнул едва хрипло:       — Наоборот, это я обидел тебя, — моё сердце в миг остановилось, когда он обратил наполненный виной взгляд в мою сторону и я всё вспомнила.       Повторив за Бонтом, я села рядом и не отнимала от него своих изумлённых глаз.       — Так это был ты? Тот говнюк со скрипкой, что разрушил мою мечту? — во мне пылала злость и неприкрытая детская обида. Из-за него я не выступила на сцене. Надо мной смеялись и шутили, ведь я опозорила своих родителей, а те долго со мной не разговаривали. Да они заперли меня дома и всё время упрекали в том, что я недостаточно стараюсь и, видимо, не уважаю их. Из-за него… Из-за него…       — Я хотел извиниться и поддержать тебя, когда понял, что взболтнул лишнего, но не мог найти. Мне правда очень-очень жаль, что я так поступил. По правде говоря, в тот момент я был сам не свой. Игра на скрипке оказалась трудной и непосильной, потому я и сорвался. Но именно благодаря тебе… — тут он замолчал, нервно закрыл и открыл глаза, и мне показалось, что мальчик из башни едва сдерживал нахлынувшие эмоции. — Когда мне было пять, мои родители погибли. С ними умер и я. Долгое время я просто не понимал, к чему стремиться и что люди подразумевают под словом «жизнь», но твоя боль наполнила меня чувствами, и я осознал, что до сих пор жив лишь потому, что когда-то одна девочка отдала их мне, а сама осталась ни с чем. Потому я играл каждую ночь — я надеялся попросить прощения и поделиться с тобой тем, что я чувствую с того дня. Сможешь ли ты понять и простить того, кто нечаянно сломал твою мечту и на её осколках построил свою?       Понять и простить того, из-за кого я сломалась? Нет, он разрушил не просто мечту, он разрушил меня и забрал нагло мои чувства. Одна фраза, слетевшая из уст какого-то мальчишки, перевернула мой мир с ног на голову. Он не знал о том, что после я потеряла всякую мотивацию. Любой шаг на пуантах отзывался его голосом «как же нелепо ты выглядишь!», и я терялась. Надо мной подшучивали другие девочки, а преподавательница вместо положенной первой роли отодвинула меня на задний план. Сплошное разочарование — такой я была в глазах родителей. И я плакала, когда за мной навсегда закрылись двери в балетную школу, но слёзы кончились и рутина сожрала меня. Мама хотела, чтобы я стала хоть чуточку на неё похожа, потому сейчас мне приходилось грызть гранит науки и только. Что я сейчас чувствовала? Боль, обида, злость. Не потому, что мальчик-скрипач разбил меня, а потому, что им оказался Бонт. Простить его?       Я решительно поднялась в полной тишине и кинулась в сторону балкона, но, сделав несколько шагов, я развернулась назад. Ангел не обращал внимания на меня, так как его тусклый взгляд был уставлен в пол, а плечи опустились, будто под тяжёлым грузом, и я поняла, что если сейчас брошу его, он увянет. Детская обида — это такое ничто по сравнению с тем, что происходило в его душе. Мы были малы, мы были глупы. У нас у каждого была своя мечта. И пусть Бонт смог осуществить свою, радости от этого он не испытывал. Его нежное сердце плакало от ран, которые он оставил сам себе. Я вспомнила, как красиво он играл на скрипке, и мои губы невольно растянулись в глупой улыбке. Эти мелодии навеки вонзились в мою душу непередаваемой грустью и тоской. Он мог бы играть страстные и радостные мажорные этюды, но Бонт не знал, что такое «любовь», «счастье» и «радость». И потому я приняла решение, что не брошу его. Я покажу ему, что в мире есть свет.       Медленно ступая по полу, я подошла к кровати ангела. Там покоилась скрипка, а недалеко обнаружилась половинка смычка. От вида сломанного инструмента мне стало не по себе. Неужели он решил сломать свою мечту просто потому, что не смог попросить прощения у меня? С трудом мне удалось взять себя в руки, потому в следующий момент взгляд Бонта встретил мой спокойный — ангел был удивлен. Я знаю, что он не рассчитывал на то, что я останусь рядом, и то было приятной неожиданностью.       — Пожалуй я буду танцевать, но лишь тогда, когда заиграет скрипка. *** POV Бонт       И она танцевала. И прекраснее неё не было никого на свете. Каждый взмах, прыжок, пируэт — каждый жест её был наполнен жизнью и чувствами. Пока играла музыка — моя музыка — она продолжала пылать, как самый яркий костёр, падать, как изгнанный из Рая Люцифер, и воскресать, как феникс из собственного пепла. Она дарила всю себя другим, и с каждым страстным движением люди охали в восторге, а после плакали от счастья, ведь раньше они никогда не видели ничего подобного. Будто сама Терпсихора спустилась со страниц небесных трактатов, чтобы бессмертные вспомнили о том, что такое настоящие чувства. Вики была богиней, покорившей сердца своей способностью любить и передавать мир таким, каким его вижу я.       Последний пируэт завершает стремительный прыжок в воздухе. Падая на одно колено, Вики выгибается в спине и возводит в молитве руки к небу. Её крылья распускаются красно-чёрным веером, и зал замирает. Когда последняя протяжная нота, будто предсмертное дыхание, изживает себя, бессмертные не сразу осознают, что танец окончен. Я вижу в каждом взгляде благоговение, и я наслаждаюсь этими минутами, как наслаждается и Вики. Мы делим одни и те же чувства и нет ничего прекраснее этого момента. Я словно нашёл свою вторую половину души, и вместе мы составляли теперь неразрывное целое.       Да, она не стала великой балериной, но нашла своё призвание в чувственном контемпа, как я — себя в струнах любимой скрипки.       Когда занавес скрыл сцену, Вики позволила себе упасть на пол и так и осталась лежать.       За всё то время, что мы прожили вместе, я узнал её от кончиков пальцев до самых тайных уголков души, потому с уверенностью мог сказать: Вики — прекрасный демон. Немногословный, порой жестокий и излишне самоуверенный, но с близкими она раскрывалась с другой стороны — восхитительно нежной.       Я сел рядом, и она распахнула глаза, сквозь хитрый блеск рассматривая моё лицо. Я не знал, о чём она сейчас думала, но настроение её явно было далёким от счастливого, скорее, близким к игривому.       — Как тебе вкус славы, мальчик из башни?       Качнув головой, я мягко заулыбался.       Я давно вышел за пределы своей тюрьмы, но Вики по-прежнему любила называть меня мальчиком из башни. Не сказать, что это было неприятно, но не умиляло уж точно.       — Я уже давно превратился во взрослого мужчину, — я не мог удержаться и не очертить её тонкий нос. Он был прекрасен, как и вся Вики. Под «вся» я подразумеваю не только внешность, но и её душу со всеми пороками и изъянами. Я любил её неидеальность, в ответ она обожала мою тёмную часть души. И именно благодаря её любви моё сердце зажило от ран. Когда это произошло, я смог противостоять негативным эмоциям, что долгие годы тянули меня вниз. Я был особенным ангелом, но меня этот статус совершенно не радовал. До сих пор я не мог понять, чем я так важен для Шепфа, что обо мне так заботится совет серафимов. Они долгое время не верили в то, что я наконец-то стал сильнее прежнего. Во мне поселилась уверенность, я быстро адаптировался и стал частью общества, и всё благодаря Вики. Мы вместе проводили много времени: я играл, а она танцевала. И я видел, как пылает в ней страсть и любовь ко всему миру. Это наполняло меня и меняло мои мелодии. Вскоре я заметил, как музыка отца наполнилась жизнью и светом. Она была так близка к моему нынешнему состоянию, что я сразу понял: это любовь и никак иначе, потому по окончанию школы мы поженились. Теперь же мы вместе выступали. И я видел, что с каждым прожитым годом Вики всё сильнее тяготила слава, и мне хотелось подарить ей покой. Думаю, я даже знал, как это сделать.       — Знаешь, — пока я рассматривал её, Вики села рядом и прервала своим томным голосом мои размышления. Повеяло тонкими гранатовыми нотками, и я с наслаждением втянул аромат её каштановых волос: — Хоть наши пальцы и скреплены кольцами, я не перестаю ревновать тебя к толпе визжащих поклонниц. Скажи, как мне избавиться от этого чувства?       — Видимо это моя вина, — я сел поближе, чтобы она могла прочувствовать тепло моего тела, и был рад тому, как она блаженно положила голову мне на плечо, тогда я позволил себе перейти на едва слышный шёпот. — Я постараюсь уделять тебе больше внимания.       — Дело не в тебе, ангел. Сколько бы ты не отдавал мне своей любви, я останусь по-прежнему ненасытна. Это моя тёмная сторона, которую ты пробудил во мне.       — И всё же выходит так, что я всё равно виноват, — она рассмеялась, подняв на меня свои блестящие от любви глаза. Я обожал их карамельный оттенок так же сильно, как Вики — бархат моего голоса. Я чувствовал, что сейчас не время и не место для каких-либо нежностей, но я просто не мог удержаться от невинного поцелуя, потому лишь на секунду прильнул губами к её. Моя рука также невесомо коснулась её подбородка, повторяя лёгкость оставленного следа, и Вики плавно распахнула веки, чтобы я мог всмотреться в её глаза. Как же жадно они пылали! Это вселило во мне вожделение, и весь мир в одночасье померк — остались только я да её чудесные глаза. Мои движения по-прежнему оставались робкими на грани с девственной неопытностью, и я знал, что Вики это нравилось. Она подалась навстречу, её руки обхватили моё лицо и жадно очертили скулы, пока я поочерёдно сминал то верхнюю, то нижнюю губу. Мои руки тоже не остались без действия. Хаотично скользя по телу, они норовили забраться под лёгкое платье, сквозь которое я чётко чувствовал, как пылает Вики. Я действительно потерял над ними контроль, потому пальцы мои изучали изгиб талии, опускаясь всё ниже до тех пор, пока не легли на бёдра, и губы мои пылко терзали пухлые уста демоницы. Я вкладывал в поцелуй всю свою нежность, что сейчас испытывал по отношению к ней. Я показывал Вики, насколько же она мне дорога, что у меня никого, кроме неё, не было, нет и не будет, и она принимала мою любовь всю без остатка, не забывая дарить себя в ответ. Отстранившись, мы тяжело задышали в унисон, но после мгновенно вернулись к поцелую, в этот раз более смелому. Она в нетерпении ёрзала, пока не сжала мою талию ногами и не прильнула всем телом — тогда я почувствовал, как нежно её руки заскользили по спине. Это сводило с ума.       — М-м-м, — я сладко простонал, когда она перехватила инициативу и жадно всосала нижнюю губу. Её язык резко проник в рот, но тут же Вики отстранилась, будто испугавшись, и я разочарованно поддался вперёд. Тогда мои уста встретились с её пальцами, но я не растерялся и оставил на них пылающий след своей нежности, затем мои пальцы обвили запястье, и перемещаясь поцелуями вдоль по руке, я коснулся губами основания шеи, и Вики откинула голову мне навстречу. Ей было трудно устоять, и я её понимал. Обхватив мою шею руками, она не знала, как совладать с вспыхнувшим желанием, которое я пробудил в ней. К сожалению, мне не хотелось останавливаться, но мы выбрали не самое подходящее место для прелюдий, потому, торопливо добравшись до ушка, я прикусил мочку и томно промурчал то, от чего Вики мелко задрожала. Как же заблестел её взгляд от смеси изумления и трепета! Я знал, что она этого хотела, и я был к этому готов. *** POV Вики       То, как Бонт касался меня, то, как легко и нежно скользили его прохладные губы по моему разгорячённому телу, напоминало тихий вальс падающего пера — волшебно, изящно, трепетно. В каждом его чувственном движении я видела глубокую любовь ко мне и то, как он дорожил моим сердце. Бонт был тем ангелом, что дарил всё безвозмездно, а я не хотела исключительно брать и отдавалась ему с той же отдачей, с коей он играл на скрипке. Наш секс — это танец. Страстный и головокружительный контемпа, скрытый за ширмой таинства и непорочности. Его никто не увидит, ему никто не поаплодирует, зрителями нашего концерта станем мы сами, и то, каким он был жарким, будут помнить лишь постель со смятым покрывалом да раскиданные по полу подушки.       Для всех Бонт — чистый ангел со спокойным и добрым взглядом, но лишь я одна знала, каким горячим и страстным он мог быть со мной, как и он — какой нежной я умею быть, когда остаюсь с ним наедине.       Наши тела плотно прижимались, руки хаотично гуляли по груди, торсу, спине и крыльям, а губы неустанно терзали друг друга, будто вступив в отчаянный бой за спасение мира, но этого всё равно было мало. Мы не задыхались от жара, что поднимался из груди и нежно разливался по всему телу, однако я чувствовала, как теряла сознание с каждым новым поцелуем в чувствительные места. Его язык дразнил мой затвердевший сосок, оставляя на нём мокрые следы, и я таяла, стоило зубам чуть сильнее прежнего сжать его. Но дрожала я от другого: когда его тело отзывалось на мои прикосновения губами. Я любила покрывать его шею затяжными поцелуями, пробовать его вкус и вдыхать аромат мужского тела, плавно переключаясь на ключицы и, скользя языком по кадыку, прикусывать подбородок. Тогда ангел блаженно откидывал голову назад в сладострастном стоне, и я чувствовала, как внизу живота всё пылало от жажды стать с ним единым целым. Я его хотела, и животная страсть толкала меня на смелые поступки.       Я пыталась откинуть Бонта на постель одним уверенным толчком в грудь, но он никак не желал терять свою доминантную позицию, потому, не разрывая поцелуя, ангел уложил меня на спину и собственническим торопливым движением подмял под себя. Я любила чувствовать себя хрупкой и нежной, потому не была против миссионерской позы и, расслабившись, позволила ему делать со мной всё, что только рисовала его пошлая фантазия. Наблюдать за ним сквозь полуопущенные ресницы — невыносимо прекрасно. Отсюда открывался прелестный вид на его мускулистое тело. Бонт не был из тех, кто уделял много времени физическим нагрузкам в угоду своему идеальному телосложению, но меня радовало, что этот пресс не был перекачан, как у некоторых любящих показывать свою силу мужчин. Ангел в целом был идеалом в моих глазах: от мило растрёпанных пепельных волос по утрам до игривого блеска в голубых глазах по ночам — всё это вызывало во мне трепет. Мой ангел, прекраснее тебя нет никого на свете.       Так мы смотрели друг другу в глаза, делясь своим восхищением. Во взгляде Бонта я читала все несказанные комплименты, и они для меня были прекраснее любых слов. Он нежно улыбнулся, ловя мои пальцы губами в сантиметре от своего лица, а затем медленно вошёл, не разрывая зрительного контакта, от которого наша близость казалась наиболее интимной. Каждый раз словно первый. Я алела, как девственница, хотя до этой секунды вела себя раскрепощённо, а Бонт чувствовал себя вполне уверенно и не стеснялся изучать моё нагое тело взглядом. Мы словно поменялись местами, отчего мне было неловко даже от собственных стонов.       Для полного проникновения ангел закинул мою правую ногу себе на плечо, а чтобы не давить на меня тяжестью своего крупного тела, поднялся на колени. В таком положение мне было гораздо удобнее двигаться навстречу и жадно пожирать Бонта взглядом. Капелька пота скатилась вниз, очертив рельефный торс, и в тот момент я откинулась на подушки в протяжном стоне наслаждения. Не находя рукам места, я вцепилась в простынь, пока Бонт бережно наращивал темп. Чувствовать всю длину члена внутри себя было чем-то сказочным. Ангел менял угол фрикций, что доставляло немало удовольствий не только мне, но и ему, так как я тоже не отставала и в пылу азарта двигалась навстречу. В какой-то момент, когда мне казалось, что я вот-вот кончу, ангел остановился и вышел полностью. Я издала жалобный всхлип. Распахнув веки, взмолилась войти в меня вновь, и он прочитал это по глазам.       Когда Бонт отпустил мою ногу, я обвила его талию и прижала к себе плотнее, чтобы прочувствовать то, как он тяжело дышит и тихо выдыхает, боясь собственных стонов. Мне нравилось, когда он вот так нависал надо мной и наши тела едва соприкасались. Тогда я тёрлась о него своей грудью, что не могло не заводить ангела сильнее, и он показывал мне свою страсть. Когда он полностью проник в меня, то я застонала громче прямо ему на ухо и вцепилась ногтями в спину. Его крылья, такие мощные и невинные, расправились от неожиданности и так и остались белым облаком над нами. Я бросила лишь мимолётный взгляд на их непорочность прежде, чем отдаться нарастающему чувству с головой.       В этот раз мы не использовали никаких средств контрацепции. Мне хотелось, чтобы Бонт заполнил меня полностью, и я не желала его отпускать, пока не почувствую, как вязкая жидкость окажется внутри.       — Да, да, да, — я стонала так, как, должно быть, не стонет ни одна девушка лёгкого поведения, и мне нечего было стесняться.       Мягкий матрац пружинил от толчков, а моё горло разрывалось в непрерывных стонах, пока Бонт стремительно входил. Меня подкидывало вверх, затем я резко падала вниз и распадалась на миллиарды атомов от той грубости, переплетённой с нежностью, с которой головка его члена буквально вдалбливалась в матку, и от этого хотелось закричать. Было то жарко, то холодно. Когда я чувствовала, что финал близок, темп резко снижался до плавного и аккуратного, заставляя меня двигаться навстречу. Тогда моих ушей касался лёгкий нежный смешок и настолько невинный поцелуй касался моих губ, что я терялась от столь резкого контраста. Когда я больше не могла сдерживаться, из моих уст вылетели жалобные мольбы. Я просила его сквозь всхлипы не останавливаться, и когда мы одновременно достигли пика, я выгнулась, цепляясь руками в постель, и мелко задрожала, чувствуя, как меня заполняет сперма.       Так мы застыли на некоторое мгновение и не отлипали друг от друга, пока не привели в норму дыхание. Бонт откинул прилипшие прядки с моего лица, подарил самый нежный поцелуй в лоб и только тогда перекатился на бок. Я почувствовала, как его крепкие руки обвили меня, а крылья укрыли от мира. Стало тепло, и это ощущение таило в себе защиту и умиротворение. Ангел всё шептал какие-то красивые слова, но моё сознание распадалось в блаженстве, и хотя я не слышала, что говорил мне бархатный голос Бонта, душа моя трепетала от красоты его слов. Я знала, что он любит меня и никогда не бросит. Я знала, что его сердце принадлежит только мне, и я обещаю, что сберегу его, Бонт, и мы вместе воспитаем наших детей в любви и заботе, которых лишились когда-то сами. *** POV Бонт       Мы сидели на лугу под кроной раскидистого дерева. Вики безмятежно напевала себе под нос, и её изящные пальцы вплетали цветы в прекрасный венок. Я предпочёл остаться в стороне и просто наблюдал за тем, как далеко за горизонтом засыпало солнце, и слышал, как откуда-то издалека ветер напевал ему свою колыбельную. Погода была прекрасной и совершенно не располагала к тяжёлому труду, потому я тихо сидел подле Вики. Для меня она была солнцем во тьме, и я не боялся наступления ночи.       Я заулыбался пробежавшей мысли.       Глупо чего-либо бояться, когда тебе уже не 50 и уж тем более не 100 лет. Нам двоим давно перевалило за 400. По меркам бессмертия мы вполне зрелые небесные жители, наполненные жизненной мудростью и готовые воспитать следующее поколение.       Залюбовавшись закатом, я совершенно не заметил, как на мою голову водрузили готовый венок. Когда же я почувствовал его тяжесть, то обратил взгляд в сторону Вики. Демоница легко улыбалась, и в ответ на мой взгляд она ответила:       — Смотрится прекрасно. Хотя я бы предпочла незабудки, но сейчас одуванчики отражают мои чувства в полной мере, — я аккуратно ощупал цветы.       — Это кощунство, Вики, — мне осталось лишь тяжело вздохнуть, девушка же недовольно поджала губы, потому я поспешил добавить: — Я тоже рад, что мы вместе, милая.*       Моего поцелуя в макушку оказалось достаточным, чтобы Вики вновь лучисто заулыбалась. Она прикрыла глаза и положила голову на плечо, мне же не терпелось накрыть своей рукой её живот. В тот же момент я почувствовал, как необычайно мощная для малыша энергия запульсировала в такт биения маленького сердечка. Я замер, когда крохотная ручка столкнулась с моей ладонью. Этот момент всегда был самым волнительным в моей жизни, потому сердце в груди переставало биться от нахлынувшей нежности. Я даже боялся дышать, потому что казалось, что любое неаккуратное движение спугнёт всё таинство нашего контакта.       — Я всё думаю над именем, — зашептала Вики, накрыв своей рукой мою. — Как думаешь, каким будет наш малыш?       — М-м-м, — я задумался; пол малыша был давно известен — у нас должен родиться мальчик. — Я думаю, он будет весь в тебя. У него будут твои глаза, твои губы, он будет столь же самоуверенным и чувственным борцом за справедливость, как и его мама.       — Он будет идеальным, — когда Вики приняла прежнюю позу, я встретился с её взглядом, наполненным любовью, — я уверена, что он унаследует твои черты лица и будет столь же добр и нежен, как ты. Несмотря на всю жестокость, что наполняет этот мир, он не упадёт во тьму и научится дарить свет нуждающимся. С его приходом всё изменится. Я это чувствую… — Вики огладила живот, бросив на него нежный материнский взгляд, и выдохнула на грани невнятного шёпота. — Дитя ангела и демона. Мы назовём тебя…       — Мальбонте, — имя само вырвалось с моих губ. Я сам не ожидал того, как ловко сложатся буквы, и потому был удивлён, и в глазах Вики я нашёл отражение своих эмоций, но затем она обрадовано улыбнулась. Ей явно нравилось придуманное имя.       — Да, Бонт, это чудесное имя, — уставившись мечтательно в сторону горизонта, она смаковала каждую букву имени. — Маль-бон-те-е. Мальбонте. Маль-бонте.       И я не мог не умилиться этому. Видеть, как расцветает пред тобой некогда смурной и безжизненный бутон, то же самое, что воплотить невозможное в возможное: трепетно, волшебно, невообразимо радостно. До этого момента я даже представить не мог, что буду сидеть здесь на траве и обнимать самую красивую жену, что под сердцем носит необычного ребёнка. Моего ребёнка. И я чувствовал то же, что и Вики. Во мне поселилась уверенность, что с рождением малыша мир должен измениться. Может, поэтому я был так важен для Шепфа?       — Думаю, нам пора спать, — я ещё раз одарил поцелуем макушку, и Вики, будто ребёнок, окинула меня лучистым взглядом.       — Да. Пойдём, милый. Мы ещё успеем не выспаться.       — Несомненно.