Если можешь, прилетай скорей...

Последний прыжок обещает быть чертовски сложным: этот гипертоннель корабли корпуса будут пересекать всего лишь второй или третий раз, и пилоты, летавшие в нём до того, с трудом переносили полёт. Норико хмурится, готовится дольше обычного, но успокаивающе машет рукой на вопрос Учиха о том, не понадобится ли ему поддержка. Капитан корабля — не прыжковый пилот, но может дополнительно следить за направлением полёта и страховать. — Я справлюсь, не дрейфь, Учиха. Когда Хьюга внезапно буквально выпадает из кабины пилотируемого им корабля буквально в середине гиперпрыжка, Мадара даже не успевает испугаться. Лишь смотрит на безжизненное, посеревшее будто вмиг лицо, и белые глаза, которые кажутся откровенно жуткими сейчас, когда из них ушёл малейший намек на жизнь. Чертовы программы даже не показали, что с ним что-то случилось. Корабль без управления начинает трясти, Мадару мутит от перегруза, а сигнальные системы верещат так, что от этого только хуже. Даже легкий спасательный скафандр, что экстренной системой впаян рядом с его сиденьем, натягивается с трудом. Искусственный интеллект корабля что-то громко вещает о степени готовности спасательной шлюпки и эвакуации из нижних отсеков, а Учиха думает. Неизвестно, где их выкинет сейчас. Неизвестно, выдержит ли корабль. Неизвестно, выдержит ли он сам. Мадара — не прыжковый пилот. Этому учат специально, долго, чуть ли не с самой школы. Для этого проходят какие-то специальные тесты на пространственное восприятие, тренируются, ведь в гипертоннеле всё работает совершенно иначе. Но либо он рискнёт сейчас, либо они просто умрут здесь. Скафандр всё равно надевает, и только после суется в кабинут пилота. Отчего-то, ему совсем не страшно.

***

Даже уже почти забыла, какого это — так почти по-детски сидеть на качелях, раскачиваться из стороны в сторону, глядя в небо. Звёзды с Земли смотрятся совсем иначе, нежели из корабля, где они будто бы парят в бескрайней пустоте. Будто бы более теплые, более живые, яркими мазками нанесенные неведомым художником на огромное небесное полотно. Такие удивительно нежные. Вечер выдался теплым, качели внезапно оказались пустыми, и Тобирама сидела на них уже почти час, даже почти не раскачиваясь, и просто смотрела на небо. До возвращения Мадары почти месяц, до момента, когда появится связь — примерно две недели, а она уже так ужасно, ужасно скучает. Наверное, он будет смеяться. Пошутит что-то, назовёт “глупышкой Сенджу”. Или не назовет. Она не позволит. Поцелует так, чтобы искры посыпались из этих невозможных черных глаз, чтобы и думать забыл над ней смеяться. Глупый Учиха. На улице тепло. На душе от этих мыслей тепло тоже. Тобирама поднимается с качелей и идёт домой. Уже поздно. А днём будут дела, работа в лаборатории и тренировки… Днём не будет видно этих совершенно невозможных звёзд.

***

Он не выдерживает. Нет, ему не выжигает к собачьим чертям мозг, но когда Учиха открывает глаза, голова болит чертовски, и зрение возвращается не сразу. Тело ватное, двигаться тяжело, к тому же… Нет никакой опоры. В открытом космосе на сотни километров вокруг, пожалуй, вообще ничего нет, кроме полуразвалившегося корабля, который сейчас от него далеко. Не дотянуться, не приблизиться — скафандр совсем легкий и предназначен для работ в случае разгерметизации отсеков, а не для перемещения в открытом космосе. Судя по приборной панели, мелькающей перед глазами, кислорода хватит ещё на полчаса. Мадара думает о том кольце, что все-таки спрятал тем утром, пока Тобирама тщательно перебирала его сумку с документами, проверяя, не забыл ли чего. Коробочка с небольшим изящным кусочком золота лежала теперь на кухне, в самом дальнем углу верхней полки, куда Сенджу почти никогда не заглядывала. Когда по щекам начинают катиться слезы, он даже не пытается успокоиться. Кислород всё равно кончится, а он… А он так её и не обнял, крепко-крепко, так, чтобы затрещали ребра, так и не сказал, как же сильно, чертовски сильно её любит. Она говорила это — всегда, а он молчал, думая, что она и так это знает. Счетчик на скафандре приближался к нулю, а Мадара думал, что хотел бы сейчас просто коснуться её щеки. Тыльной стороной ладони, совсем легко, едва касаясь. Но Тобирама так далеко, а вокруг него только холодные звёзды. Так же пусто было на Земле, И когда летал Экзюпери, Так же падала листва в садах, И придумать не могла Земля, Как прожить ей без него, пока Он летал, летал, И все звезды ему Отдавали Свою нежность... Тобирама даже не помнила, как уснула — кажется, присела буквально ненадолго, заметив новую вышедшую на одном из любимых порталов статью, зачиталась, буквально погрязнув в терминологии. Она не помнила, что ей снилось, но проснулась от такого острого, яркого ощущения того, что Мадара рядом и гладит её по щеке. Так удивительно нежно. Опустела без тебя Земля... Если можешь, прилетай скорей...