Часть 1

      Гэри Анвин спасает мир не реже раза в месяц.       Гэри Анвин уверенно носит костюмы, стоящие дороже, чем вся его квартира в былые времена.       Гэри Анвин бегает по вечерам, и даже не за пивом, что удивительно.       Гэри Анвин натыкается на тело Чарли Хескета на ступенях собственного дома, возвращаясь с вечерней пробежки. Августовские сумерки скрадывают очертания предметов, кровь кажется почти чёрной. Крови много. Кровь пахнет железом.       «Интересно, почему уже второй раз передо мной лежит тушка Чарли, но я ещё ни разу не был этому рад?» — патетически вопрошает Эггси у ночного неба, за неимением других собеседников. Вот она, прописная истина: добивай врагов, иначе они возьмут в привычку валяться у тебя на пороге и выглядеть отвратительно.       Тогда, полгода назад, он сказал: «Сейчас я отвернусь, и надеюсь больше никогда тебя не увидеть. Иди куда хочешь, Чарли, но не попадайся мне на пути». Закрыл глаза, частью мозга всё-таки ожидая удара в спину. Удара не было. Чарли Хескет растворился в джунглях, и Эггси не вспоминал о нём чаще необходимого.       До сегодняшнего вечера.       Эггси брезгливо трогает носком кроссовка бок лежащего на ступеньках тела и вздыхает. Нет, он подозревал что-то такое ещё в первый день их знакомства, когда смотрел на слишком наглого, слишком красивого, слишком раздражающего парня, стоящего напротив, и мечтал вбить ему обратно в глотку все его остроты. У кого-то из них двоих всегда были проблемы с агрессией.       О чём-то таком он и думал: он почти убьёт тебя, ты почти убьёшь его — а потом, когда тебе, наконец, перестанут сниться металлические пальцы, держащие тебя за горло, он выйдет из августовских сумерек и ляжет умирать у тебя под дверью, заливая красным недавно купленный коврик.       Чёрта с два. Эггси подхватывает бессознательное тело Чарли Хескета аккуратнее, чем стоило бы. Аккуратнее, чем Чарли заслуживает.       Чарли приходит в себя уже на кухонном диванчике. Он вообще излишне живучая тварь.       Эггси, вернувшись с аптечкой, наблюдает за тем, как Хескет, шипя от боли не хуже дикой кошки, прячет в кармане драных спортивных штанов кухонный нож… И вот это, знаете ли, уже наглость. Джентльмену, придя в себя в чужом доме, не пристало воровать кухонную утварь. Впрочем… Эггси никогда не тешил себя надеждами на то, что у Чарли Хескета есть совесть. Или честь. Или чувство благодарности.       От дивана к подставке с ножами тянется кровавая дорожка. Диван, конечно, тоже придётся выкинуть, всё равно он скрипел всеми своими несчастными пружинами при любом движении. Не жалко.       Чарли оборачивается на звук, неловко переступая, практически не опираясь на левую ногу. Штанина от бедра и вниз задубела от застывшей крови. Это что-то очень знакомое. Знакомое до боли.       — Дай угадаю, — Эггси дёргает подбородком, — пуля?       — Пуля. — Чарли немногословен, и Эггси, кажется, знает, почему. Вряд ли у Чарли Хескета, объявленного в розыск по крайней мере в двух странах, была возможность сдать в ремонт голосовой протез.       Эггси передёргивает плечами. Слишком давно он не слышал этого голоса, и этот голос — самая стрёмная хрень, что есть в Чарли Хескете. Такого голоса не бывает, не должно быть у живых настоящих людей. Впрочем, кто вообще сказал, что Чарли человек.       — Значит, вытащим пулю. Обратно ложись… да, захвати виски. Нижняя полка справа от тебя.       — Мне ничего не надо. — Чарли как был высокомерной скотиной, так и остался. Приятно, что есть вещи, которые не меняются с годами.       — Выёбываться нужно было до того, как я тебя домой притащил. А теперь, если уж ты решил сдохнуть у меня под дверью — сначала я тебя залатаю, а уже потом сверну тебе шею, если хочешь. Кодекс чести, слышал о таком? Ну, расскажешь, почему вдруг именно я?       Эггси говорит, роясь в аптечке и не глядя в лицо Чарли, и потому странные скулящие звуки застают его врасплох.       Чарли Хескет смеётся. Тихо, не имея возможности вдохнуть полной грудью, смеётся странным механическим смехом.       — Думал, ты поймёшь, — говорит Чарли — и Эггси сквозь его лицо, сквозь старые шрамы и свежие порезы видит того самоуверенного мальчика с ехидной улыбкой и острым языком. — Ты уже не убил меня однажды, и вряд ли убьёшь теперь. Жалеешь бездомных животных, Эггси?       — Жалею. Я вообще много кого жалею. Тебя вот, например, хотя надо было добить. Бутылку не забудь.       Чарли смотрит недоверчиво — и молчит. Возвращается на диван, почти падает. Эггси аккуратно выкручивает у него из руки нож, взрезает штанину, быстро, чтобы не было времени передумать. Выглядит бедро погано — но дырка в ноге ещё никого не красила. Пуля, кажется, засела в мягких тканях, и на этом его познания в анатомии заканчиваются.       Эггси выдыхает. Задача сложнее, чем кажется. Самым лёгким выходом из ситуации сейчас было бы взять Чарли за шкирку, вытащить обратно за порог и закрыть за ним дверь, но… сможет ли он после этого в зеркало смотреться без желания плюнуть себе в лицо? Не сможет.       Морская пехота научила его мастерски убивать людей.       Кингсман научил его отличать хорошее вино от посредственного и ещё чуть более мастерски убивать людей.       Но почему-то нигде его не научили, что делать в таких случаях.       Слишком много красного сегодня. Больше, чем нужно для спокойного вечера. Эггси чувствует зарождающуюся в затылке головную боль. Вскрывает упаковку стерильного бинта, берёт в руки пинцет. Чарли смотрит на манипуляции со смутным ужасом.       Он оттирает кровь, насколько это возможно. Вскрывает бутылку, поливая виски и рану, и пинцет. Чарли, до крови прикусив губу, глядит в упор с такой ненавистью, что Эггси подавляет желание проверить, не задымились ли у него ещё волосы. Он дышит медленно и глубоко, успокаивая дрожь в руках. Кивает Чарли, уже успевшему приложиться к бутылке. И раздвигает пинцетом края раны. Главное — нащупать пулю.       Забавно, раньше Эггси многое бы отдал за то, чтобы хорошенько поковыряться пальцами в ране Чарли Хескета… а вот теперь уже что-то и не хочется.       Чарли смотрит на него так, будто не узнаёт. За расширившимися от боли зрачками почти не видно радужки. Эггси не помнит, какого цвета глаза Чарли.       — Можешь кричать. — Он деловито промокает подтекающую кровь. — Всё равно никто не услышит, а мне хоть какая-то радость.       — Что, мечтал об этом? Трогал себя ночами, представляя этот момент? Не думаю, что я хотел бы доставить тебе радость. — Чарли, кажется, воспринял совет чересчур творчески.       — Чарли! — Эггси почти ласков. Почти спокоен. Гэри Анвин давно уже стал умным взрослым мальчиком. Его на такое не поймать. — Не находишь, что злить человека, по локоть залитого твоей кровью, — опрометчивое решение? Я ведь могу случайно вырвать тебе голосовой протез в качестве моральной компенсации. Абсолютно случайно, разумеется. Лучше заткнись и пей, Чарли.       Чарли, бледный до синевы, трясущийся крупной дрожью, с воспалёнными, горячечными глазами, послушно делает хороший глоток из горла. Облизывает губы. Тонкие пальцы судорожно скребут спинку дивана. Эггси почему-то отчётливо представляет на месте спинки своё горло. Пот выжигает глаза.       — Тихо, тихо. — Он успокаивает Чарли, как успокаивал бы испуганную лошадь, смотрит в глаза спокойно и твёрдо — насколько это возможно, доставая пулю из живого человеческого тела. — Ты тут не сдохнешь, даже не надейся.       Пинцет наконец подцепляет сплющенный кусочек металла. Эггси, не глядя, откидывает куда-то в сторону и пинцет, и пулю, зажимает рану, останавливая кровотечение…       — Дай-ка, — он отбирает у Чарли почти опустевшую бутылку. Принюхивается к горлышку — действительно неплохой виски! — и щедрой рукой опрокидывает остатки на рану. Чарли кричит в потолок на одной ноте, коротко и страшно. Голосовой протез, кажется, вытягивает на последнем запасе прочности.       — Тихо, я уже закончил. — Эггси чувствует себя так, будто поезд по нему всё-таки проехался. Руки дрожат так, что упаковку пластыря приходится вскрывать зубами. Осталось ещё несколько небольших ранений. Если их не заклеить, Чарли точно не умрёт… а вот постельное бельё кровью испачкает. Чарли вздрагивает всем телом, когда Эггси прикасается к его лицу, — но не открывает глаза. Эггси заклеивает рваную рану на брови, поднимается, растирая затёкшие колени, сминает в руках пустые обёртки и окровавленные салфетки. Зевает душераздирающе, до боли в челюсти, окидывает взглядом дело рук своих. Смотрит на впалый живот, металлоконструкции рёбер, заострившееся лицо — не лицо, а обтянутый кожей череп. Синяки поверх синяков, кровоподтёки поверх кровоподтёков, пятна, проступающие на свежих бинтах.       Спрашивает задумчиво, только теперь озадачившись этим вопросом:        — На тебя что, охоту открыли? Кому тебя сдавать, если придут?       Чарли, всё так же не открывая глаз, молча кривит губы, предоставляя Эггси возможность самому отвечать на все свои вопросы. Может, и открыли. Природу некоторых повреждений Эггси, со всем своим богатым опытом, затрудняется определить… но чтоб он сдох, если среди них не следы от полицейских дубинок.       Кажется, Чарли Хескет вёл достаточно бурную жизнь последние несколько месяцев.       Кажется, Эггси на это наплевать.       Он отходит к раковине, голова плывёт, собирать мысли в одну кучу приходится с отчётливым скрипом шестерёнок.       — Гостевая спальня — вверх по лестнице и налево, ванная там же. Доползёшь? — поворачиваясь к Чарли, Эггси понимает: вряд ли он куда-то поползёт. Подложив под голову левую руку (Эггси невольно отводит взгляд от правого плеча, покрытого бугристыми шрамами), Чарли Хескет спит, и на щеках его пятнами цветёт нездоровый румянец.       Эггси садится на пол напротив дивана, упираясь спиной в успокаивающе гудящий холодильник. Задумчиво рассматривает собственные штаны, залитые кровью его врага. Врага, которого он зачем-то спас. Кажется, в кодексе чести про это не было ни слова, да и Иисус вряд ли что-то такое завещал потомкам.       Чарли глухо стонет сквозь зубы, болезненно хмурится, не просыпаясь ни от укола антибиотика, ни от того, что Эггси укрывает его пледом.       Раннее утро встречает Эггси ласковым грохотом. Спустя секунду непонимания голову прошивает осознанием: Чарли. Грёбаный Чарли Хескет не справился с замком.       Он ссыпается по лестнице, на ходу просовывая руки в рукава футболки.       Чарли, прислонившись плечом к косяку, стоит с закрытыми глазами, всем своим видом выражая покорность судьбе. Эггси подходит ближе и для начала вытаскивает у Чарли из-за пояса свой «глок», извлекает магазин… надо же, полный.       — Что, до оружейки добрался, а на входную дверь сил не хватило? Мамочка не учила, что воровать нехорошо?       — Да пошёл ты. — Чарли говорит безразлично, даже не потрудившись придать голосу интонацию… но Эггси уже замечает кое-что поинтереснее. Чарли Хескет спёр… ладно, пытался спереть у него штаны. Вот и причиняй людям добро.       — Раздевайся.       Проследив направление взгляда Эггси, Чарли растягивает губы в улыбке висельника.       — Что, прямо здесь?       — Да где хочешь, но лучше в душе. Несёт от тебя, будто на помойке жил. Ванную сам найдёшь. А штаны можешь оставить себе, не благодари.       Чарли, приглаживая ёжик влажных волос, возвращается к тому моменту, когда Эггси уже успевает вскрыть ампулу антибиотика. Застывает у дивана, неотрывно глядя на шприц.       — Я сам.       Эггси молча пожимает плечами, протягивает шприц, откладывает в сторону бинты. Нянчиться с Чарли — вовсе не то, чего ему хотелось бы с утра. С утра ему хотелось бы кофе.       Он оборачивается, выключая плиту, когда злобное шипение из-за спины становится совсем уже невозможно списать на фоновый шум.       Чарли Хескет очевидно потерпел неудачу: одной рукой практически невозможно наложить крепкую повязку.       Эггси подходит к дивану, садится на корточки. Чарли косится раздражённо, сжимает челюсти так, что на скулах играют желваки.       — Не надо.       В старые-добрые времена Эггси, может, и поспорил бы… но на плите остывает кофе. Он молча отбирает у Чарли размотанный бинт, оценивает обстановку… Чарли Хескет — чертовски живучая тварь: он умудрился пережить пулю в бедре, не получив впридачу радостей вроде сепсиса.       Эггси накладывает бинты не в пример увереннее. Чарли смотрит, не отрываясь, но хотя бы молчит… и только когда Эггси отходит к плите, он тянет язвительно:        — Кажется, я в тебе не ошибся. В детстве подбирал подбитых птичек и щенят со сломанными лапками?       Нет, ну надо же… где-то в глубине души Эггси даже весело от того, какая Чарли сволочь. Неизменные вещи, основы мироздания: солнце встаёт на востоке, Темза впадает в Северное море, Чарли Хескет — неблагодарная тварь без всяких человеческих чувств.       — Предпочту считать, что это было «спасибо». Кофе будешь? И да, в следующий раз сваливай, когда сможешь сделать это незаметно, а не как подбитая утка.       Чарли исчезает через двое суток, прихватив с собой аптечку, пистолет и пару запасных обойм. ***       Гэри Анвин спасает мир не реже раза в месяц.       Гэри Анвин уверенно носит костюмы, стоящие дороже, чем вся его квартира в былые времена.       Гэри Анвин бегает по вечерам, и даже не за пивом, что удивительно.       Гэри Анвин натыкается на Чарли Хескета на ступенях собственного дома, возвращаясь с вечерней пробежки. Сбивается с темпа, цепляя носком кроссовка асфальт. Вытирает потный лоб тыльной стороной руки. Садится рядом прямо на ступеньки. Чарли, освобождая место, отодвигается, не говорит ни слова.       Эггси в некоторой степени благодарен Чарли за то, что он не стал взламывать дверь. Не то чтобы у него могло получиться… но объяснять соседям происхождение обугленных человеческих останков на лужайке было бы слегка затруднительно.       Сент-Экзюпери был прав. Мы в ответе за тех, кого приручили, ведь так? В ответе за тех, чьей кровью заливали руки. В ответе за тех, кому перевязывали раны.       — Надо было тебя добить тогда, вот правда, — доверительно говорит Эггси. — Пойдём домой.