Глава 1. Грехи Ирэн

      Когда на Лондон тёмной вуалью опускается ночь, я выхожу на пустынные улицы в поисках ответов. Туман покачивается над головой размеренно и неторопливо, будто дышит, будто живой, оставляет капли вечерней росы в кудрях, покрывает плечи прохладой полуночи, которая задыхается без вида яркого полумесяца.       Я люблю этот город — он манит тьмой, что таится в каждом проулке, и тьма откликается прямо внутри моего сердца.       Я люблю Лондон, а он нежно любит меня — мы едины, мы неделимы, сшиты тонкой иголкой и плотными нитками, общими вопросами.       Каждую ночь я жадно заглядываю в чужие глаза. Они всегда такие разные — серые и зеленые, карие и почти бесцветные, блестящие от счастья или поникшие от горя и болезней — но за каждой парой скрывается жизнь, несущаяся бурным потоком или ленивой струйкой.       Я брожу по улицам Лондона, лукаво прячу насмешку под тенью очаровательной шляпки. И мне хочется за свою жизнь узнать, чего стоят люди, что, подобно мне, топчут пыльными ботинками тротуары и мосты, спешат — о, боги, как же все они спешат куда-то! — пока мои каблуки, скрытые подолом дорогой ткани, отстукивают приятный ритм неторопливости.       Мне не нравятся лица. Они — всего лишь фасады, и я пытаюсь пристальным взором понять, что скрывает каждый. Пытаюсь понять, как сложилась бы моя жизнь, будь я на месте любого прохожего.       Бум — в снующей толпе меня задевает немолодой джентльмен в отлично пошитом костюме, кривится и сквозь зубы бросает извинения, но мой взгляд ловок, подобно каждому из моих бесценных пальцев. Что нужно такому завидному мужчине в бедном, преступном районе? Землистое лицо, что не видело хорошего сна слишком долго ‐ быть может, дорогой костюм — остатки былой роскоши, а теперь ему нужно пахать, как рабской лошади, чтобы выжить вместе с семьёй?       На углу трётся с притворной улыбкой прелестница в помятом плаще, но мнимое счастье исчезает под моим жадным, пристальным взглядом. Она нервно теребит широкие рукава, обнажая заживающие царапины на запястьях, заламывает пальцы, но мне интересна лишь красноватая отметина от обручального кольца на фаланге. Изменщица? Или жертва, заточенная в руинах собственной судьбы? Вряд ли мне хотелось бы иметь такой финал.       Но я продолжаю раз за разом примерять жизни незнакомцев, прикладывая к плечу, безумно фантазировать, теряя нить маршрута, пока моя длинная юбка становится тяжелой и липкой от вездесущего тумана. Краткие проблески луны путаются в вихрах волос, душа наполняется отрадной печалью.       Я поглощаю скорбь самого грешного города на обетованной земле, принимая удар за ударом в самое сердце. Я принадлежу Лондону, а он принадлежит мне. Мы неделимы и одинаково порочны.       Это роднит, но когда-нибудь отдалит на тысячи и сотни тысяч миль.

***

      Обыденно, легкой и невероятно талантливой рукой стащив из карманов нескольких случайных прохожих всеми любимые звонкие монеты, я петляю в проулках, чтобы выйти к заветному зданию, что должно озолотить меня этой ночью. Надо сказать, что острый слух всегда приходится к месту… — Твоя жена вчера чуть не выбила соседские двери, пока искала, куда это ты запропастился! — противный, шепелявый голос режет уши, но я обращаюсь в слух, прикрывая глаза от усердия. Их двое: одинаковые портфели, похожий стиль в одежде, приметное здание прямо напротив, встреча незадолго до начала рабочего дня… Банкиры. Жирные рыбёшки в тесном пруду. — Чёрт дёрнул передумать и пойти на ужин к Смитам! — собеседник звучит куда приятнее. — Вот только не ужин это был, а предлог для вылазки в паб! Прицепилась там ко мне старая стерва, мадам Хэммонд! — Хэммонд? Та, которая… — Точно-точно, та самая, держит под пятой всех этих больных шлюх! И, похоже, не слишком им доверяет — нацепила все дорогие безделушки из шкатулки, только колье я насчитал шесть! Либо у дамочки отбило рассудок и хороший вкус заодно. Кто носит рубины и изумруды вперемешку?       Я открываю глаза, а уголки губ сами по себе тянутся ближе к вискам. Кажется, бессонница и бесцельное брождение по городу не так ужасно, как я думала…       Иметь прелестную внешность — настоящее благословение всех существующих богов. Хорошеньким девушкам прощается всё, любые промахи, осечки и ошибки. Глупые мужчины ведутся на шумное дыхание и томные взмахи ресницами, не обращая внимание более ни на что. Миром правят короли и президенты? Чушь! Миром правит вырез платья и кромка чулков. Этого вполне достаточно, чтобы заставить танцевать под свою дудку.       Я мастерски продолжаю отыгрывать роль невинной овечки, с каждой новой ступенькой выбрасывая из памяти очередное похотливое лицо. Даже в дорогом борделе я успела сыскать славу желанной путаны, но сбегу свободной, а моё тело не покорится никому из них.       Затаив дыхание, я поворачиваю шершавую ручку сейфа в пошло-безвкусных покоях хозяйки пристанища продажных дев.       Щёлк. Щёлк. Щёлк.       Проклятье!       Мои мечты о фунтах драгоценных металлов хрусталём разбиваются о деревянный пол.       Здесь пусто. В глубине холодной коробки валяется лишь одна-единственная побрякушка. Может, что-то уникальное?       Тащу за застёжку на свет и шиплю проклятья вслух — дешёвка. За такое много не выручишь. Наводка — дрянь! Я украла больше по пути сюда. Значит, настоящий тайник старой стервы находится в другом месте…       Бросаюсь к доскам на полу, но уже слишком поздно — под дверью кто-то визжит, что-то падает, хлопает соседняя дверь. Всё выходит из-под контроля, и мне уже пора. Пора превратиться в безмолвную тень, чтобы со сладкой улыбкой скользнуть к выходу и потеряться за дверью.       Я почти у цели. Пальцы левой руки в кармане наматывают изящную цепь, превращая в узлы и распутывая, а ночь за дверью манит прохладой тумана. Чту за счастье и честь вырваться наружу, подставляя лицо северо-западному ветерку и подаюсь вперёд, но чья-то тёплая ладонь горит адским пламенем на моём плече.       Попалась! И даже ничего не взяла-то толком!       Цепляю на лицо маску высокомерия и начинаю медленно, очень медленно поворачивать голову, на ходу путаясь в мыслях и словах. Что сказать? Как улизнуть? Бить прикладом? Слишком много свидетелей… Плакать и молить о пощаде? Боги, Ирэн, даже страх смерти не стоит такого унижения!       Молоденькая девушка, похожая на херувима, яростно кусает губы и нетерпеливо пристукивает тонкой подошвой домашней туфли. Кажется, выход у меня лишь один. — Привет, милашка, — я раскатываю по лицу наглую улыбку и наклоняю голову, оглядывая девчушку с головы до ног. — Хочешь, навещу тебя завтра? Не хотела возвращаться, но ради этих глазок…       Облизываю губы; в её взгляде читается отвращение и желание отпрянуть. Давай, дорогуша, иди и расскажи подружкам о том, что в ваш бордель пришла беда в обличье содомии. — Извините, госпожа, этим не могу быть полезна. — Ханжа — работница борделя? Какая прелесть, — насмешливо веду плечом, отыгрывая свою роль до самого занавеса. Ни одно подозрение не должно закрасться в её пустую голову. — Тогда чем я могу быть полезна тебе? — В моей комнате мужчина, — пересиливая отвращение к моей персоне, она говорит еле слышно, будто доверяя большой секрет. — Невидаль, правда? — Он не хочет уходить, совсем пьян. А я не хочу никому портить вечер. Просто…выйдем вместе? Если мадам Хэммонд узнает, что я ушла просто так — получу взбучку. А с вами — будто вы позвали меня на разговор.       Недоумение моё растет с каждым новым словом. К чему такие сложности? Но…выбор у меня вряд ли есть. Просто выйдем, и я растворюсь, затеряюсь среди полуночных гуляк.       Девчонка, у которой на лямке выглядывающей из-под платья комбинации алыми нитками вышито имя «Мэри», смертельной хваткой цепляет моё предплечье и всё время толкает влево. Я бешусь, вида не подаю; мне хочется взорваться и с легкостью вырваться, но излишний шум не будет на руку: в этом районе, уверена, найдётся парочка моих недоброжелателей, и их пристальных глаз будет достаточно, чтобы засадить меня за решётку. Пальцы сжимаются в кулаки непроизвольно, сами по себе. Когда уже она отстанет?       Её холодные, мокрые пальцы впиваются всё сильнее и сильнее — если останутся синяки, клянусь, эта гарпия поплатится собственным смазливым личиком и моментально вылетит с работы. Кто бы что не говорил, а мужчины любят глазами — и каким же, позвольте спросить, глазам понравятся раны от стекла на пухленьких щёчках?       Её рот и не планирует закрываться, когда мы сворачивает с Кливленд-стрит в проулок, и я даже не успеваю вспомнить, куда ведёт этот путь. Здесь нет ни единого фонаря, и лицо проститутки кажется серым и плоским, как старое блюдо. Всё, с меня достаточно. — Отвали! — без труда вырываю руку из захвата.       Звяк.       Взгляд её блестящих глаз прикован к украденной подвеске. Чёрт побери! — Это не твоё, — её лицо заостряет внезапно появившаяся хищность. — Это тебе не принадлежит, правда ведь, Ирэн?       Спину моментально бросает в пот и дрожь. Подослали? Что, всё — мне точно крышка? — Тише. — Укра-а-а-ла, — поёт Мэри, синхронными шагами компенсируя каждый сантиметр моего позорного отступления. — Разве тётя Эльза мало ставила тебя на колени в детстве? Разве не помнишь ты, Ирэн, что Господь велел — не укради? Разве не знала ты, что воры Царства Божия не наследуют?       Пути дальше нет — только обшарпанная стена, которая не в силах просочить меня в здание. Успокойся, успокойся, черт побери! Нужно уйти отсюда живой. Кем бы не была эта безумная сучка. — Послушай, Мэри… Ты ведь Мэри, так? Хочешь, я подарю тебе эту штучку? И мы спокойно разойдёмся.       Я продолжаю лепетать и заговаривать ей зубы, пока правая рука тянется к револьверу, что закреплён до отчаяния неудобно. Вот, ещё чуть-чуть… Почти достала! — Я не прикасаюсь к ворованному, — безумная улыбка тенью пляшет на её заострившемся лице. — Я наказываю грешников.       Мгновение — и она рвёт на себе корсет, оставаясь в исподнем; на шее сверкает серебряное распятие на тяжелой цепи; вены на руках вздуваются, пульсируют чёрной кровью. Мэри поднимает голову, откидывая спутанные волосы — и никакой Мэри нет. Есть лишь всепоглощающий ужас, что застревает лезвием в моей глотке при виде лика истинного монстра. — Н-х-х! — только и выдаёт мой рот; тело парализует, рука так и не находит револьвер под слоями бесконечных юбок.       Кровь ревёт в голове; я становлюсь глухой и немой статуей. Статуей, которую растерзают прямо здесь. — Господь не знает тебя, Ирэн, — голос монстра вибрирует по моим ладоням. — И ты не познаешь его милости. Тебя примет ад, ты готова, Ирэн? Закрывай глаза…       Веки слипаются сами собой, а ледяные пальцы твари сдавливают моё горло. Я так часто размышляла о своей кончине, но это… О таком я бы никогда не могла помыслить.       Голова пустеет, а вся моя сущность сосредотачивается на боли в шее.       Отпуская всё на самотёк.       Когда…       Лёд пальцев исчезает, и я мешком падаю прямо в лужу, кашляя, как чахоточная, всё ещё задыхаясь. Перед глазами — лишь рябь и красные круги, тело противится каждому движению, желая после всего окунуться в забытие. — Нет-нет-нет, не смей засыпать! — ласковый голосок шепчет на ухо, а тонкие руки с невиданной силой оттаскивают меня прочь. — Ты слышишь, дорогая? Тебе нельзя, открой глазки!       Слушаться отчаянно не хочется — ещё минутку, пожалуйста… Но женщина больно бьёт по щекам, и эта боль отрезвляет. — Умница, — лицо спасительницы скрывается в тени бархатного капюшона, а мне приходится довольствоваться лишь видом улыбки, полной сочувствия. — Теперь скорее поднимайся. Вот, опирайся на плечо. Тебе ещё рано бороться против этих тварей.       Я не могу ответить. Просто позволяю увести себя прочь, осмелившись лишь напоследок взглянуть на место, которое должно было стать последним, что я увижу в своей бесславной жизни.       На место, где в темноте прохладной лондонской ночи сильный мужчина молниеносным движением клинка сносит монстру голову. — Не надо было, — незнакомка снимает капюшон, и лицо её освещает осколок луны, выглядывающий из пены облаков. Большие, умные глаза искрятся теплом и добротой; тёмная кожа покрыта блеском ночной влаги. — Смотреть. Держи.       Она по очереди снимает кожаные перчатки, лезет в карман и протягивает мне бутыль с водой, которую я с жадностью осушаю до последней капли. Голос возвращается долго, очень неохотно, прорезаясь першением в горле и застрявшими криками ужаса, что я продолжаю давить в себе. — Не кричи, — будто прочитав мои мысли, девушка мотает головой. — Сейчас мы уйдём. Тихо, очень тихо. А затем… — Жива? — небрежный голос за спиной заставляет моё сердце замереть на несколько секунд. Тело трясёт. — Эби, ты что, воду ей дала? — Да, а что? — Ничего, — он недовольно качает головой, а спустя секунду прикладывает к моему рту флягу. — Давай-давай, пей, не помрёшь.       Жмурюсь и делаю большой глоток. Из глаз брызгают слёзы, а мужчина заставляет пить ещё и ещё, пока весь джин не оказывается в моём желудке.       Я сгибаюсь пополам; алкоголь просится наружу вместе с липким комом страха. Меня выворачивает наизнанку, по телу гулко бьет судорога. — Молодец, — мужчина легонько стукает меня по плечу. — А теперь нужно идти.       Они обступают меня с двух сторон, но мой страх сменяется отчаянной яростью. — Нет! — я вырываюсь из объятий и кричу, несмотря на предупреждение. — Не трогайте! — Грэй, — девушка обеспокоенно дёргает мужчину за рукав, а тот недовольно клацает зубами. — Нельзя оставаться! — Скоро здесь будет полиция, — Грэй, чьё лицо всё ещё спрятано под капюшоном, обнимает девушку и ведёт в сторону Мэрилебон. — Не попадись, Ирэн.       Они растворяются в тумане, а я отмираю, оставаясь наедине с собственным кошмаром, что только что постучался по мою душу. Слёзы бегут по щекам, и я бегу вместе с ними, ловлю всполохи фонарей на моём лице, отталкиваю редких прохожих. Следом тихой поступью за мной крадётся дождь.       Я люблю Лондон, а он любит меня. Но этой ночью мы оба столкнулись с тем, что перевернёт наши жизни навсегда.

***

      До сегодняшнего дня я не знала страха. Я опасалась поимки за руку, опасалась тюрьмы. Чёрт, даже перспектива оказаться на виселице была просто-напросто о-па-се-ни-ем.       Настоящий же страх, первородный ужас заполоняет каждый сантиметр моего трясущегося тела. Рассвет тусклым зеркалом слепит мои уставшие, напряженные глаза, но я избегаю мыслей о доме. Там я окажусь совсем одна; горожане вокруг меня создают иллюзию причастности, которая не позволяет окончательно двинуться рассудком.       Новая сигарета выскальзывает из бледной пачки — осталось всего пять. Новомодные палочки стоили мне бешеных денег и часов толкучки у неприметной лавочки в самых зловонных глубинах Ист-Энда. Но деньги прямо сейчас волнуют меня меньше всего. За второй День Рождения можно втравить весь этот дым и всю смолу в лёгкие, не правда ли?       В метре от меня булочник распахивает входную дверь со вставкой тёмного стекла в центре: я вздрагиваю, встречаясь взглядом с собственным отражением. Кажется, оно тоже боится меня. — Выглядишь, как дерьмо, — шепчу ртом, полным дыма и безуспешно пытаюсь пригладить воронье гнездо, в которое превратились мои восхитительные волосы. Кровоподтёки от рук неизвестной твари скрывает глухой воротник, что я так удачно надела вчера. — Ирэн, твоей интуиции позавидует даже Нострадамус.       Прячу опухшие, больные глаза в тени шляпки и нетвердыми шагами иду туда, где оставлю последнее осязаемое напоминание о кошмаре этой ночи. Не считая, разумеется, гематом, которые будут проходить долго и болезненно.       Колокола англиканской церкви оглушают, и я останавливаюсь, чтобы перевести дух, прямо напротив многоэтажного здания на Бейкер-стрит. Почти неуловимый, легкий ветерок приносит с собой удушливый запах мака. Запах опия, от которого хочется упасть без чувств прямо здесь, на грязном тротуаре.       Пальцы до хруста сжимаются в кулаки, и я стремительно проношусь мимо.       Диккерз всегда открывается чуть раньше, чем написано на щербатой вывеске.

***

— Неважно выглядишь, — старик по-отечески добрым взглядом обводит мою фигуру, что всё ещё немного трясётся, кряхтит себе под нос: беспокоится. — Не нужно на себя взваливать…всё это. Ты играешь в опасную игру по-крупному, дорогая.       Знал бы ты, Диккерз, насколько близок к правде. В этот раз на кон встала буквально моя жизнь. А ставка не сыграла, увы. — Потерялась в трёх соснах, пока блуждала по проулкам, — устало мотаю головой и показательно, широко зеваю. — А выйти раньше времени — никак, сам понимаешь. Вот и ждала рассвета, чтоб дорогу найти. — Твоя правда, — соглашается старик, но глаза — слишком проницательны. По моим плечам бегут табуны горячих мурашек. — Ночи в этом городе бывают слишком тёмными.       Мы смотрим друг на друга, кажется, тысячи лет, не выдавая своих тайн. Глаза в глаза, и у каждой из этих пар глаз, определенно, есть свои секреты. — Ладно, — отступает первым Диккерз, и наваждение разбивается фарфором под моими ногами. — Чем ты хочешь меня порадовать?       Без лишних церемоний швыряю чертову подвеску на стол и принимаюсь тереть ладони носовым платком. Но ничего не избавит от воспоминаний. Я могла убежать от всего, но только не от этого. — Хоть за шиллинг, хоть за фунт — плевать. Просто забери.       Диккерз хмыкает и подносит к вещице небольшую лупу. И мне совсем не нравится, как его лицо вытягивается в удивлении. — Где...где ты это взяла, Ирэн? — Дядя, ты же знаешь правило — ни слова про такое. — Тише! — он бегом преодолевает расстояние до входной двери; щелкает замок, задвигаются занавески, впуская в помещение темноту, от которой я так отчаянно бегу. Коленки предательски дрожат и больше не желают держать тело; опираюсь на прилавок. — Что ты наделала, Ирэн!       Все события прошлой ночи проносятся в моей голове вихрем захлёстывающей паники. Бордель, лишь одна вещица в сейфе, монстр, эти странные спасители… — Дядя Диккерз! — Забирай! — он с силой наматывает изящную цепь на мои пальцы и накрывает платком. — Забирай и уходи, немедленно! Если хоть кто-то прознает, что ты была здесь с этим… — Пожалуйста! — я упираюсь каблуками в пол, пока Диккерз настойчиво толкает меня к выходу. — Скажите, что происходит? Мне страшно!       Старик останавливается и жмурит близорукие глаза; я складываю пропахшие табаком ладони в мольбе. — Хорошо. Но не сейчас и не здесь. — Завтра? — Я сам встречусь с тобой, — Диккерз выставляет меня за дверь. — Береги себя, Ирэн. И не ходи больше сюда.       Табличку «открыто» срывают с гвоздя узловатые пальцы и уносят прочь. В глубине зала гаснет весь свет.       Через час пачка становится абсолютно пустой, а меня тошнит до боли в груди. Голова кружится от никотина и голода, и я даже себе кажусь пьяной до умопомрачения, пока, шатаясь, бреду к дому, минуя оживленные улицы. Бреду, наконец, к своему пристанищу, в которое принесу большой груз страха, тайн и воспоминаний, чтобы постепенно выкидывать одно за другим прямо из окна. Сколько времени это займёт? Кто знает, кто знает…       Вынимаю ключ, стараясь не задеть чертову подвеску, вставляю в замочную скважину…       Но попасть внутрь мне больше, кажется, не удастся. — Попалась, птичка, — потная рука бобби заламывает мои ослабшие руки за спину, и я не могу даже сострить. — Я ничего не сделала! Куда вы меня ведёте?! — В особую клетку. Для таких чудовищ, как ты.

***

      Мои запястья ноют от боли, закованные в дэрби. Всю дорогу мой живот сводит острая боль после очередного удара тяжелого ботинка. Здесь никто не церемонится с заключенными — лишь вымещают свой бесконечный гнев на тех, кто беспомощен хотя бы в этот момент. Не трогают лишь лицо — чтобы в случае проверки всё было не так очевидно.       Привкус железа во рту расцветает алым цветком льющейся крови, и от меня презрительно отмахиваются, оставляя в покое. Скалюсь и, выгнувшись, вытираю подбородок плечом. Кажется, птичка по имени Ирэн действительно пропела свою последнюю, позорную песню, а теперь будет гнить в Тотхилл Филдс, покуда меня не отправят на казнь.       На входе меня вновь проверяют, осматривают, прощупывают — долго, мерзко, основательно, с пристрастием. Но ловкие пальцы прирожденной воровки способны упрятать, что угодно — и подвеска с цепью изящно кочуют из руки в руку, проскальзывают в волосах и вновь прячутся в моей ладони, когда осмотр, наконец, окончен.       Меня толкают вглубь самого ужасного места на обетованной земле и я послушно иду. Иду, потому что у меня нет выбора, нет ни капли сил. Даже предвкушаю момент, когда нога переступит камеру — можно забыться сном на несколько часов, прогнать прочь страхи и унижения. А затем с новыми силами и неуемной яростью размышлять, что делать дальше.       Новый удар приходится под колено — я падаю, сталкиваясь головой с грязным полом, пачкаю волосы в чём-то липком. Никогда ранее холёная, именитая воровка не падала так низко.       Мне смешно, и я не отказываю себе в этой слабости. Смеюсь громко, во весь голос, хохочу, а грубые руки ставят меня на ноги, заставляя идти дальше. Я падаю вновь и вновь, распаляя злость полицейских, бормочу под нос какие то проклятия, хлопаю воспалёнными глазами и, когда в очередной раз прикладываюсь щекой к ледяному камню, вижу её взгляд.       Крошечной, отощавшей малышки, которая с грустью и сочувствием смотрит мне прямо в глаза. Её белокурые волосы становятся единственным светлым пятном в моей жизни за последние сутки, и я хватаюсь за решетку её камеры, касаясь коротеньких пальчиков. — Пошла! — меня волокут дальше, и я почти сворачиваю шею, чтобы ещё хоть раз поймать этот взгляд, мудрый не по годам. Взгляд невинного, но смирившегося со своей судьбой ребёнка.       Она машет мне рукой, и хочется взвыть.       Меня толкают на грязный матрас и быстро захлопывают клетку. Сил думать, как я до этого докатилась, нет и не предвидится в ближайшее время. Глаза слипаются, тело проваливается в благоговейный сон.       Мне снится старая ферма, на которой мы с родителями так любили бывать. Бегу, путаясь в высокой траве — беззаботное дитя, у которого впереди — целая жизнь.       Мне снятся похороны, и чьи-то ласковые, тёплые руки обнимают меня за плечи, прячут от мира под длинным плащом, а нежный, почти материнский голос шепчет, чтобы я была умницей.       Мне снится, как проливной дождь окропляет меня с головы до ног, очищая тело и душу; но я — грешница, я недостойна божьего благословения. И вместо прохладных капель мне по голове ударяют камни.       Я вздрагиваю и возвращаюсь в реальность — бок пронзает боль от недавних побоев. Надеюсь, нет переломов — вряд ли здесь хоть кто-то согласится отвести меня к врачу.       Бам, бам — новые и новые камешки сбиваются об решетку, не долетая до моей камеры. Вставать не хочется. Полежу ещё немного. — Ирэн! — меня кто-то зовёт? — Ирэн!       Ноги держатся исключительно на голом упрямстве, пока я ломаю ногти об каменные стены, забираясь выше, чтобы выглянуть через решетки на дыре, именуемой окном.       Силуэт в капюшоне маячит внизу, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Замечая меня, откидывает капюшон назад. Впрочем, лицо его мне всё ещё незнакомо. — Кто ты? — шиплю так, чтобы никто из конвойных не поймал меня с поличным. — Что тебе нужно? — О, ну да, — его хрипловатый голос кажется знакомым. — Я ведь не успел раскрыть свою личность, потому что ты устроила истерику посреди ночи.       Остатки мышления судорожно пытаются отрыть его имя в памяти… Трэв… Рэй… — Грэй? — Запомнила всё-таки, — он усмехается по-мальчишески, но тут же возвращает во взгляд суровость. — Времени мало! Сколько одежды ты сможешь снять?       Непонимающе хлопаю глазами, вспоминая, как чертами лица передать как можно больше презрения. Мужчина поднимает ладони. — Стой, стой! Тут невысоко — второй этаж. Мне нужно, чтобы ты сплела верёвку. Хватит пары вещей.       Сил разбираться нет, и я послушно выполняю его указания. Снимаю с матраса дырявую простынь, а с себя — до одурения дорогое платье, оставаясь в легкой, светлой комбинации. Переплетаю вместе, несколько раз проверяя узел — прочный, должно хватить. — Дальше что? — Сплела? Молодец, — доносится голос Грэя снизу. — Теперь привяжи к крайней решетке и сбрось мне — посмотрим, хватит ли длины. Да, вот так…       Он тянет край на себя и возится пару минут. — Готово! Тяни назад. — Напильник? — я недоверчиво оглядываю ржавую металлическую вещицу. — Зачем он мне? — Ты всегда такая глупая? — Грэй раздражается. — Пили решетку! И спускайся скорее, Господа ради! Я должен всю ночь здесь возиться?       Обида на такое пренебрежение подстёгивает, пока мои руки забывают про усталость, методично вреза инструмент в металл. Решетки гнутся, скрипят и поддаются друг за другом.       Одна, вторая, третья, четвертая… — Ты молодец, — удовлетворенно кивает Грэй. — Теперь прыгай. И я уведу тебя отсюда. — Тише! — шиплю уже я, пока, стыдливо прикрывая бельё, протискиваюсь в дыру окна и зажимаю импровизированную верёвку меж бёдрами. — О, нет-нет-нет, она меня не выдержит!       Мужчина не успевает подскочить — я ударяюсь о землю спиной, но боль — ничто перед ощущением свободы. Несмотря на то, что за решеткой я оказалась всего несколько часов назад. — Вставай! — Грэй протягивает руку в кожаной перчатке, а я не собираюсь отказываться от такой чести. — Ты — очень смелая девушка, Ирэн. Тебя никто не тронет, пока мы с тобой. Идём.       И я хочу ему верить.

***

      Мили дороги под землей не пугают меня, как не пугают крысы и зловоние, исходящее из каждого угла. Меня не пугает отныне абсолютно ничего — что можно поставить против сразу двух покушений на мою бесчестную жизнь за одни сутки? Разве красноглазые твари смогут сделать всё ещё хоть на каплю хуже, хищно взирая на меня из укрытий? Разве я не смогу разорвать каждую из них, если от этого будет зависеть моя жизнь в третий раз?       Жажда жизни пробуждается с новой силой, вслед рождая отчаянную жестокость; и я пинаю из последних сил каждый камешек, что попадается на моём пути, сквернословлю, огрызаюсь на невозмутимого Грэя, который продолжает выполнять роль проводника, не давая возможности вывести его на спор.       Не хочу думать, не хочу вспоминать, не хочу знать. Хочу стать маленькой, беззаботной девочкой, которая падает в высокую траву, не ведая, что совсем скоро родители покинут её.       Хочу снова чувствовать себя счастливой. Ещё раз, всего один раз. — Пришли, — Грэй услужливо пропускает меня вперёд, указывая на стремянку, ведущую наверх. — Ползи, Ирэн. Там тебя никто не обидит.       Верю на слово — а что мне ещё остаётся? — и карабкаюсь навстречу приглушенному свету. С каждым движением саднящих запястий запах еды становится всё ощутимее, и мой желудок крутит. Сейчас меня устроил бы даже черствый хлеб со стаканом чистой воды. — Боже мой! — руки пухлой девушки тянут меня наружу, едва голова моя показывается в душной комнате. — Чёрт, какая вонь! Что с тобой случилось? — Тюрьма и канализация, — коротко поясняет Грэй, отряхивая пышные волосы. — Можно сказать, ей повезло. — Хочешь освежиться? — пристальный взгляд девушки направлен на меня. — Давай-давай, бедняжка! Устала? Вода прохладная, конечно, но уж что имеется… — Спасибо, — вымученно улыбаюсь я, содрогаясь от такой доброты. — Я могу заплатить. Сейчас… — Отстань! — она хлопает меня по ладони и хмурится. — Обо всём поговорим позже. Бери мыло — такой запах всех посетителей распугает! Я принесу одежду. А это нужно сжечь. — Погоди! — я судорожно прощупываю карманы, и с каждым движением пальца сердце бьется все громче.       Подвески нет.       Осознание ударяет в голову, воздуха не хватает; нахожу опору в виде старого стола и пытаюсь вспомнить.       Она нужна мне. Треклятая вещица. Она важна. Она опасна — неужели осталась в камере? И кому теперь достанется? — Дорогая, — милый голос новой знакомой отвлекает, вытаскивает щипцами из раздумий. — Вода. Тебе нужно помыться.       Я послушно киваю, проходя за указанную дверь. Грэй удовлетворенно хмыкает и выходит в зал.       Алое платье болтается на моём худощавом теле, но выбирать не приходится; я, понурив голову, выхожу навстречу толпе, которая ревёт и гудит, не замечая ничего вокруг себя. Это к лучшему. Грэй сказал, что здесь опасности нет, но перестраховаться стоит. — Держи, — новая знакомая протягивает мне высокий стакан с джином, и я опустошаю его за считанные секунды; капля алкоголя стекает по шее. — Меня зовут Лесли, кстати. — Ирэн, — алкоголь развязывает язык. — Но вряд ли мы встретимся снова. — Кто знает, кто знает, — Лесли подаёт новый стакан и смотрит так игриво, что хочется спрятаться за завесой волос.       Я брожу по небольшому помещению, на этот раз потягивая из стакана неторопливо и с удовольствием. Запах мужского пота смешивается с приторностью одеколона, даря мне новый приступ тошноты. Морщусь, но продолжаю свой путь. — …без головы! — диалог привлекает моё внимание. Встаю поодаль и принимаюсь откровенно подслушивать разговор двух мужчин. — Совсем сбрендил! Об этом бы все газеты трубили! — Не глупи, Риччи! Бобби после историей с Потрошителем не будут докладывать, что какой-то безумец обезглавил проститутку! Никому не нужны новые волнения! — Может, Потрошитель вернулся? — Кто знает, кто знает… Но только истинный монстр сможет на такое. Нет, ты подумай!..       Воздух в лёгких заканчивается, а новый не находится. Я кашляю и задыхаюсь, рву ворот платья, выпуская наружу гематомы и внутренние рубцы; Грэя нет нигде — я хватаю чужие руки снова и снова, извиняюсь и убегаю, повторяю и повторяю.       Здесь его нет.       Слёзы бегут дорожками по щекам, смешиваясь с дождём, когда я выпадаю на порог паба. Смотрю на туманное небо, но и в нём нет нет ответов.       Нужно уходить. Нужно бежать без оглядки, прятаться как можно дальше от любимого города.       Я люблю Лондон, я люблю Лондон, я люблю…       Лондон ненавидит меня. — Ирэн, — шершавая ладонь Грэя касается моей щеки, и я без лишних слов приникаю к его груди, пытаясь отыскать утешение. — Эй…       Его каштановые волосы щекочут мои щеки, пока руки переходят на спину, оглаживая отцовскими жестами. — Доверься мне, ладно? Я отведу тебя в безопасное место. Эбигейл позаботится о твоей душе.       Не чувствуя собственных ног, я послушно следую за ним. Его горячая рука ведёт меня, будто в безумном танце, петляя шаг за шагом.       Флит-стрит провожает нас редкими фонарями.

***

Я поворачиваю на Флит-стрит, не желая сегодня вечером оставаться один. В горле першит от ладана.