Песок

И письмена взывают с пьедестала: «Я Озимандия. Я царь царей. Моей державе в мире места мало. Все рушится. Нет ничего быстрей Песков, которым словно не пристало Вокруг развалин медлить в беге дней...» «Озимандия», Перси Биши Шелли * «Что остается?» — спрашивает голос. * Тень от пирамид. Резкий излом каменных углов, столь сильно контрастирующих с гладким спокойствием закатных песков пустыни, послеполуденное совершенство, берущее начало от пылающего солнца, — они сдирают все лишнее с лица земли и оставляют песок, небо и воду нагими, словно добела обглоданный скелет. * Безносый сфинкс. * Что остается? * Песок, грозящийся поглотить устрично-розовые города, закружив их в пыльных бурях и сравняв с землей. То, как ты стучишь летними туфлями по полу каждое утро перед тем, как надеть их, и из белой паутины вываливается черный скорпион. То, как ты с наслаждением обдираешь украшенную драгоценностями шаль и целуешь накрашенный рот, пока ее ткань горит под твоими пальцами. То, как ты вдыхаешь воздух, который был заточен в ловушку на три тысячи лет. Возбужденное шипение каждой песчинки магии. * Что остается? * Цветы пустыни. (вспышка: образ: чувство) Любовь. (солнечный свет стелется по твоим костям, яркий, такой яркий, невыносимо яркий) Песок. И вода. Вода. Вода. Вода. * Мысль о воде в пустыне: невыносимая жажда. Символ и цель сливаются воедино в водовороте его рта, сухость за его губами. Распятый солнцем так, что даже стервятники вяло облетают его, он отворачивается от живой плоти к песку; он — сухой воздух, он — кости верблюдов, он — Рамсес II, восставший из праха и вернувшийся туда, откуда пришел. Его лицо рассыпается, и только одна мысль успокаивает его, она выжжена у него в мозгу, когда он выныривает из своего сна (это сон, даже несмотря на то, как сжимается сердце, он повторяет: это сон, и, возможно, он исчезнет, когда мир начинает вращаться — и вращается, и вращается, но пустыня – это повторяющаяся цепь бесконечностей). Он знает. В пустыне все ненастоящее. Он просыпается с Джинни в своих объятиях. * «Очень резкая смена климата, — прошептала Молли Артуру, держа лотерейный билет в руках, — для малышки Джинни». Вместо зеленой и дождливой Англии — сухой и золотисто-песочный Египет. Здесь под илом и песком покоятся гробницы. * В Древнем Египте фараон должен был вставать утром еще до того, как займется рассвет и солнце пробудится после своего темного сна и поднимется на небо. — Понимаешь, — говорит Джинни, когда Билл, натягивая одежду и пытаясь найти слова, чтобы скрыть смятение, поспешно рассказывает ей об этом, — солнце нужно упрашивать, чтобы оно встало. Джинни соскальзывает с постели, берет кувшин с апельсиновым соком, стоящий на прикроватной тумбочке, и наливает в стакан; она выпивает его в несколько глотков и поспешно наливает еще. Она отставляет стакан с резким стуком, вытирает губы тыльной стороной ладони, а потом снова поворачивается к Биллу. — У тебя было когда-нибудь такое ощущение, что ты еще не проснулся и продолжаешь жить во сне? Джинни замолкает и задумывается на секунду, а потом вдруг улыбается, довольная своим объяснением. Она тянется и целует его; и потрясение от знакомых губ на его губах смешивается со вкусом апельсина. * Они оставляют Билла и отправляются к пирамидам — он видел их уже миллион раз; — и Джинни входит в темную прохладу одной из них, пока Артур торгуется с продавцом сувениров: «Нет, это уж слишком за обычную фигурку сфинкса! Даже с целым носом!» Внутри: Ничего, кроме ее собственного дыхания; дыхание отражается от стен пирамиды, свесы, кажется, искривляются, симметрично обвивая ее — линиями, углами, — и, вытягиваясь на камне, засыпанном песком, Джинни представляет, что является частью геометрии. Тишина. Тишина. Тишина. И. И пустота, вкрадывающаяся в тело, пока она не оказывается в ее бездне. Глубже: Сердце начинает биться медленнее, пальцы дрожат, когда к ней приходит понимание: «Я чудовище», но как только она собирается произнести эти слова вслух, разум измельчает их в пыль. Эта мысль становится крупинкой под черным каблуком сандалия; тишина и пустота продвигаются все глубже, и глубже, и глубже, пока они не встречаются внутри нее с чем-то похожим на них. Пирамида довольна, блестящие черные глаза фигур, застывших на стенах, смотрят на нее; реальность уплывает. Она свободна. * Она жива. Она опустошена. Она должна выжить. Именно об этом говорит ей ее сон. (Хотя она точно не знает, на самом ли деле это сон. Она не знает.) * Джинни скользит рукой по спине Билла, когда они накрывают на стол, проводит ногой по его ноге, когда он подносит картофельное пюре к губам, скользит языком в его ушную раковину, когда они моют посуду. Он роняет тарелку, она разбивается на полу, и Билл неожиданно думает, что каждый из этих осколков крадет у него частичку души. Он шепчет «Прекрати», когда они убираются, и «Прекрати», когда она прижимает его к стене во дворе, и «Прекрати, прекрати, прекрати, прекрати, прекрати… о боже, прекрати…» И она прекращает — на один миг, которого достаточно, чтобы прошептать: «Это то, чего ты хочешь. Это то, чего ты всегда хотел. Это ты виноват. Ты виноват. Ты виноват…» Ныряя пальцами за пояс его брюк, она монотонно повторяет это в такт движениям своей руки и крепко прижимается щекой к его уху. Билл хочет оттолкнуть ее и, может, отталкивает, а может, нет, потому что глаза заволакивает пеленой, и он не уверен абсолютно ни в чем, и, о Боже, может быть, он действительно виноват, потому что, о Боже, это его младшая сестренка, его малышка, и она ничего не понимает, и о Господи, да, да, да… и на миг его разум отделяется от тела, он кончает; это миг чистого наслаждения, он пытается остаться в своем теле (тело, тело, тело), но его глаза распахиваются, и от тепла не остается ничего, кроме коварного и колючего холода. * Она моет руки в той же раковине, в которой мыла посуду, и бросает ему одежду, на ее лице появляется улыбка: — Они скоро вернутся. Тебе надо привести себя в порядок. Билл машинально ловит и дрожащим голосом спрашивает: — Это был В-В… Ты-Знаешь-Кто? Он все еще…в тебе? Джинни кривит губы. — Тома больше нет, Билл, — говорит она, медленно приближаясь. Но не подходит слишком близко — потому что он готов отшатнуться в любой момент — и вместо этого вытягивает руку и прикасается к его животу, как раз между ребер. — Ты же чувствуешь пустоту здесь, не так ли, Билл? — Она надавливает пальцами сильнее. — Ее же раньше не было, правда? Да. Это чувство ледяного бесконтрольного страха, как шар, наполненный твоей собственной смертью или еще чем-то, что нельзя описать, что крепко сжимает и давит на твое горло, пока не соскальзывает куда-то прямо сюда. Она говорит, и Билл понимает: какие же холодные у нее пальцы. — Да. Это. Именно это. Это та пустота, которую нужно заполнить, иначе я сама окажусь в этой пустоте. Она съедает меня заживо, Билл. Я должна выжить. Ты понимаешь это, ты сам это чувствуешь. Билл шепчет: «Да» А потом спрашивает: «Это именно то, что сделал с тобой Том?» * В пустыне только один закон, и этот закон — песок. В конечном счете он поглощает все. Все превращается в песок. * Что остается? — снова спрашивает Джинни, выполняя их ритуал, ее голос нежен и приглушен, как в его сне. На этот раз Бил знает ответ, и он повторяет его глухо, как будто уже не в первый раз проигрывая эту сцену; все его существо словно проваливается в черную дыру где-то в космосе. История повторяется. — Ничего, — говорит он. Конец