4.3. Один день бродячей жизни

      Шестая как будто нырнула в нагретый пламенем из гудящей печи воздух, пропитанный ароматом выпекающего теста и пыльным запахом пшеничной муки, как только протиснулась через узкую пробоину в затемнённую небольшим мраком кладовую. Перед глазами резко потемнело из-за внезапной пропажи света, словно кто-то завязал глаза чёрным платком, от того Шестая невольно застыла на месте и захлопала глазами, ожидая, когда зрение адаптируется к полной темноте.       Пока Шестая стояла в небытие из дезориентации в пространстве, Моно быстро юркнул за ней следом. Немного затхлые половицы соснового пола тихонько скрипели под босыми ножками, и Моно с удовольствием ощутил носом знакомые запахи, по которым успел соскучиться за весь месяц с последнего визита в эту пекарню, и как к его ступням навязчиво прилипает мучная пыль. Адреналин постепенно начинал закипать в крови от предвкушения кражи заветных золотистых буханок, сердце волнительно трепетать канарейкой в груди, а в животе требовательно порыкивал изголодавшийся зверь.       Утренний свет мягко ложился на небольшой островок на полу, прохладный ветер чуть разбавлял накалившейся воздух, от которого постепенно спина и лоб покрывались каплями пота. Шестая более-менее уже стала видеть в темноте и различать небольшие очертания предметов кладовой. Хотя ничего интересного здесь не было, лишь большие мешки с мукой, сложенные по углам и вдоль стены небольшими горами. Запах свежеиспечённого хлеба так и манил на кухню невидимыми тёплыми нитками и тянул к двери за нос, откуда через щели пробивался слабый свет; в животе возникли очередные голодные спазмы, от которых Шестая промычала вновь, сглатывая скопившуюся во рту слюну.       Моно, не теряя времени даром, на цыпочках подкрался к двери и тихонько её толкнул, заглядывая в щель со слегка прищуренными от света глазами. На кухне стоял насыщенные жар, аж измазанные щёки под мешком стали стремительно нагреваться, прямо как те самые буханки хлеба в печи. По кухне вразвалочку прохаживались два тучных полностью вспотевших пекаря, которые наблюдали за выпечкой в печи и ловко месили тесто на столе пухлыми руками с дрожащими, как расплывшееся от теплоты сало, жировыми складками. Пол скрипел под их короткими толстыми ногами, сами они устало пыхтели от жары, жирные лица обливались потом, и их грубые голоса сопровождалась треском и гудением огня.       Моно несколько презрено поморщился от их вида. Что внешне пекари отвратительно выглядели, что внутренне полностью прогнили злобой, жадностью и высокомерием. В принципе, Моно не с ними пришёл вести душевные разговоры – какими бы противными не были пекари, их хлеб являлся самым вкусным блюдом во всём Париже. Настолько они любили месить тесто и наблюдать, как оно румянится над багровыми языками огня, от того и яства в их руках отличались божественным вкусом.       – Фу, какие они противные, – шёпотом изрекла ворчливо Шестая, которая стояла за спиной Моно и через его плечо наблюдала за всем происходящим на кухне.       Моно даже тихо усмехнулся: как будто мысли прочитала и вслух их произнесла.       – Не смею не согласиться, – тем же шёпотом ответил Моно. – Это месье Палм и месье Грен – самые жадные и злые пекари, но стряпня у них вкусная, смею заметить.       Моно снова повернулся в сторону кухни и пригляделся к маленькому столику возле печи. Как по заказу господа на ней стояла доска с двумя ровными рядами румяных пышных буханок, чьи хрустящие корочки тускло отражали в себе свет и освещались краснотой от печи, где пеклась следующая партия выпечки.       – А вот и пышные красавцы уже ждут нас, – игриво подметил Моно и указал пальчиком на остывающие буханки. – Пару штучек прихватим и позавтракаем вдоволь.       Шестая как будто не слышала, что говорит гамен: не могла оторваться от буханок хлеба на деревянной доске. Ей хотелось поскорее отгрызть чуть подгоревшую корочку на боку, разорвать буханку на две половины и пальцами выскабливать трубчатую мягкую внутренность, жадно запихивая всё это в рот. Шестая вновь проглотила комок слюны: в желудке натянулся узел и грозился лопнуть.       – Давай быстрее, я очень хочу есть, – просипела Шестая, прижимая ладонь к бурчащему животу.       – Сейчас эти отвлекутся, и мы быстро проскользнём мимо, – утешающе ответил Моно. – Главное веди себя тихо – эти толстяки из-за своего жира мало что видят и слышат.       Моно стрельнул острым взглядом в сторону кухни и тихонько взял Шестую за руку, подводя ближе к двери рядом с собой. Дверь в пекарню тут же заскрипела – кто-то из горожан пришёл тоже отведать свежего хлеба, только за деньги в отличие от притаившихся в кладовой детей. Пекари с расплывшимися по сальным лицам фальшивыми улыбками вышли из кухни встречать посетителей, и Моно мигом, как по сигналу, вышел из кладовой и пошагал в сторону хлеба, держа подругу за руку.       – Доброе утро, месье, желаете отведать нашего прекрасного хлеба? – прогремел басистый хриплый голос Грена по ту сторону двери из кухни.       Спрятавшись под столом, Моно постарался услышать ответ посетителя, но тот говорил как-то тихо, даже осторожно, поэтому гамен решил бросить это дело – сейчас каждая минута на счёту, от того тратить их на всякую бессмыслицу являлось самым глупым делом. Гамен обернулся на Шестую, которая тоже стояла вся на готове и также прислушивалась к голосам за дверью, а по напрягшимся пальцам, стискивающим его ладонь, Моно сразу понял, что спутница заметно нервничает, однако виду старается не подавать.       – Шесть, – тихим голосом подозвал её Моно, и та сразу обратила на него внимание, взволнованным взглядом таращась на гамена. – Я могу тебе сейчас довериться?       – А что такое? – Шестая озадачено накренила голову в бок.       – Мне нужно, чтобы ты встала у двери и следила за месье Палмом и месье Греном, – быстро зашептал Моно, приблизившись к уху Шестой. – Если они будут возвращаться на кухню, то сразу тихонько мне свистни, поняла?       – А это не опасно? – с сомнением спросила Шестая.       – А ты боишься? – Моно насмешливо изогнул бровь.       – Ещё чего, – Шестая недовольно подбоченилась. – Просто опасаюсь, как бы они нас не поймали.       – Не поймают, если мы будет всё делать очень осторожно, – ответил Моно. – Раз ты не боишься, то иди к двери. После передашь, что эти болваны ещё заняты, и я возьму хлеб; и ещё: видишь вон тот мешок с мукой? – Моно указал на большущий мешок в углу рядом с дверью и, получив от Шестой кивок, продолжил: – За ним ты можешь спрятаться, когда те будут возвращаться, ясно?       – Ясно, – Шестая кивнула вновь и на цыпочках стала медленно выходить из-за стола.       Убедившись, что проход был открыт и дверь оставалась спокойной, Шестая шустро подбежала к ней и чуть приоткрыла её, стараясь не создавать слишком громкие скрипы. Сердце так и стремилось выбить рёбра, в глотке застывал сухой ком и бледные пальцы панически дрожали. Шестая пыталась держать себя в руках. Здравые мысли готовы были вот-вот расплыться в разные стороны, запуганные тревогой, как мальки в мелководье, которых разгоняла ступившая в их танцующих круг босая нога; однако Шестая их удерживала, рукавом плаща вытирала стекающие капли пота со лба, чтобы они не застилали обзор, и опасливо выглянула из кухни.       В лицо дунуло утренней прохладой, что заставило хоть немного выпустить напряжённый пар, и Шестая внимательно забегала глазами по пекарне. Перед стойкой находились те два пекаря, а напротив стоял какой-то зрелый немного полный мужчина с чёрными усами и в суконной рубахе с закатанными рукавами: по его виду вряд ли скажешь, что он из тех бедных доходяг, но и богатым считать его было сложно. Скорее всего, обычный работающий мужичок, и, судя по тому, с каким теплом с ним общаются пекари, их давний знакомый, который, по-видимому, чаще всех в Париже лакомится хлебом из этой пекарни.       Понимая, что душевный диалог продлится довольно долго, Шестая обернулась к гамену, который до сих пор находился за столом на стороже и выжидающе прожигал взглядом свою новую подругу. Та немо кивнула, мол: “Всё чисто, можно действовать” и Моно, подобно дикому коту, желающему отведать ещё невылупившихся птенцов из гнезда соловьёв, подбежал к хлебу.       Гамен встал на носочки, дабы увидеть вблизи заветные буханки, а потом с особым удовольствием взял одну из них. Руки немного обожгло печным жаром, но Моно это нисколько не остановило – наоборот сильнее подстёгивало схватить хлеб в охапку и унестись с ними в потайные закоулки крупного города, чтобы тихонько съесть их.       Моно стащил с доски пару штук и положил их во внутренние широкие карманы пальто, специально пришитые для такого тёмного дела, а потом повернулся к Шестой. Она держала одной рукой дверь чуть приоткрытой и каждую секунду поворачивала голову туда-сюда, стреляя взглядом на спины пекарей и мельком наблюдая за тем, как Моно бережно берёт хлеб и прячет под своё пальто.       Гамен широко ей улыбнулся. В отличие от Шестой он полностью сохранял спокойствие: всё-таки не впервые происходят у него такие опасные похождения. По улыбке Шестая поняла, что всё отлично – хлеб теперь у них и можно спокойно уходить из пекарни, но ну тут-то было.       – Что ж, увидимся ещё, старина, – раздался гортанный громкий смех Палма, вслед за ним хлопок двери и шаги в сторону кухни.       Шестая опешила, слегка поперхнулась перехватившим дыхание воздухом и по указанию гамена протяжно тихо с дрожью просвистела, как перепуганная сойка, после чего шмыгнула за мешок с мукой, прижавшись спиной к стене. С лица Моно улыбка мигом спала и сменилась на одну узкую линию поджатых губ, и гамен с ловкостью крысы, подстерегающей опасность, юркнул под стол.       Пекари с грохотом зашли на кухню в более весёлом настроении. Открытая настежь дверь ударила по мешку, поднимая мучную пыль в накалившийся воздух. Дети замерли – сердца их как будто застыли, кровь заледенела в жилах и тело онемело, не давая шанса на бегство. Волосы и плечи Шестой чуть припорошило мукой: хотелось чихнуть из-за попавшей в нос пыли, но Шестая плотно закрывала нижнюю часть лица руками, боясь издать хотя бы малейший шорох.       А Моно тем временем сидел пол столом и внимательно прислушивался к тяжёлым шагам пекарей. Горячий хлеб отдавался не очень приятным жаром в области живота, от того пот обильнее стекал по спине, и мешок на его голове прилипал к мокрому лицу. Моно слушал, как пекари в полголоса обсуждали что-то; в висках молоточками стучала кровь, дыхание было тяжёлым из-за жары и переживания. Гамен особо тревожился по поводу состояния Шестой – он сейчас представлял подругу намертво зажатую в углу за мучным мешком и перепуганную до побледнения.       Он-то не в первый раз такое вытворяет, потому и привык к колющим в груди нервным ощущениям, но вот для Шестой это всё впервые, и та могла перенервничать до плохих последствий. Моно судорожно бегал взглядом по кухне в поисках хоть какой-нибудь подсказки, дабы выбраться отсюда незамеченным, однако ситуация оказалась безвыходной: одно лишь ясно, что им придётся ждать прихода очередного посетителя для отвлечения пекарей.       Тут стол над головой со скрипом зашатался – кто-то из пекарей принялся активно месить тесто; сбоку отдало жаром от огня – другой открыл печку для наблюдения за румянившимися буханками. Моно на секунду зажмурился в напряжённых раздумьях, чувствуя, как тёплая капля съехала со лба до кончика носа и сорвалась вниз на пол и в мозгу словно заскрипели шестерёнки.       Нужно уходить из пекарни как можно скорее: рано или поздно пекари могут заглянуть под стол или отодвинуть мешок, за которым пряталась Шестая, чтобы взять от туда муки для хлеба.       Вдруг Моно отвлекли появившиеся в поле зрения пухлые короткие ноги, а потом сверху завели разговор два грубых ворчливых голоса:       – Палм, а у нас сколько должно быть хлеба в первой партии?       – Как это сколько?! Я же тебе говорил, что десять штук!       – Тогда почему на доске лежат восемь буханок?       – В смысле восемь?       Перед глазами возникла ещё одна пара ног. Воцарилась минутная пауза, прерывающая гудением печи, и голоса забасили вновь:       – И правда – восемь.       – Я же тебе говорил.       – А куда у нас две буханки подевались? Не уж что этот оборванец опять к нам ворвался?       – Снова что ли? – раздался раздражённый тяжёлый вздох. – Я думал, он сдох уже где-нибудь, а этот маленький бес живучим оказался!       – Ну ничего – думаю, он ещё где-то здесь на нашей кухне: я прям чувствую рядом вонь его нищенских тряпок. Надо найти его, Грен, и отсечь ему пальцы, что б неповадно было!       У Моно буквально упало сердце. Ну всё, сейчас они их найдут и им придёт конец.       Шестая тоже слышала весь разговор. Она немного с опаской выглянула из-за мешка и посмотрела на разошедшихся по разным углам пекарей: те рылись в различных потаённых местах, заглядывали в щели, копались в маленьких ящичках. У одного из пекарей в руках блеснул большой тесак, заставив Шестую боязливо сглотнуть. Мысль в голове о том, что теперь их накрыл невидимым саван смерти, начала теребить нервы и отдаваться глухими ударами в сердце.       Неожиданно из водоворота несвязных мыслей вырвалась одна идея, как серебристый окунь из бушующих вод водопада.       “Давай, Шестая, – сейчас или никогда”.       Дождавшись, когда пекари полностью отвлекутся на поиски, Шестая вылезла из своего укрытия, прижимаясь спиной к стене, и аккуратными большими шагами вышла из кухни через щель, созданную дверью, которая не смогла полностью закрыться. Она на цыпочках засеменила к выходу из пекарни, оббегая стойку с многообразием хлебобулочных яств, и дрожащими ладошками открыла дверь.       Прохладный ветер остудил вновь полыхающие щеки, и вдруг краем глаза Шестая на земле прямо у подножия двери заприметила маленький блеск. Она опустила голову: у её грязных ножек лежала маленькая монетка в одно су – видимо, обронил тот усатый мужичок в суконной рубахе. Шестая взяла монетку в ладонь и зашла обратно в пекарню, специально громко хлопнув дверью, чтобы обратить на себя внимание пекарей.       Те действительно отвлеклись от своих поисков. Пекари в это время уже стояли над столом и хотели заглянуть под него, заставляя бедного Моно чуть не под землю уйти от страха, но потом забыли про это.       – Кто это к нам пришёл? – спросил Грен.       – Не знаю, пошли посмотрим, – ответил Палм.       Пекари с пыхтением подошли к двери и недовольно выглянули из кухни, как два разбуженных сурка. Шестая лишь робко подошла к стойке, проглатывая поступающие слюнные комки, и с наигранной жалобностью с дрожью пролепетала:       – Д-доброе утро, месье…       Пекари сначала недоуменно переглянулись, но потом ухмылки расползлись по их мерзким лицам, и они вышли из кухни, вставая впритык к стойке.       – Чего тебе нужно, девочка? – вздернув бровями, спросил Грен.       – Извините, а у вас не найдётся чего-нибудь на одно су? – Шестая нервно закусила губу, стараясь держать образ нищей девчонки, и с большими глазами, полными детской наивности и надежды, робко положила монетку перед пекарем.       Те презренно посмотрели на испачканную в земной пыли монету.       – На одно су только если корка чёрствого хлеба, – усмехнулся Палм и достал из какого-то жестяного ветра почерневшую скукожившуюся корку.       – Я согласна, – подавляя в себе желание кинуть этой коркой в лицо пекарям, Шестая со скрытной брезгливостью взяла хлеб, сияя фальшивой слабой улыбкой.       – Ага, приятного аппетита, и смотри, не подавись, – съязвил Грен, и пекарня залилась хрюкающим отвратительным смехом.       Скрыв лицо под тенью капюшона плаща, Шестая поморщилась и поспешила покинуть пекарню.       “Какие же они жадные свиньи”, – с отвращением подумала Шестая, как только оказалась за пределами пекарни.       Кинув от себя куда подальше несчастную корку хлеба, Шестая забежала в переулок. Она очень переживала за гамена и надеялась, что он успел убежать от туда, пока та отвлекала пекарей.       И действительно. Моно в то время, когда Шестая играла роль бедняжки, которая живёт лишь на одном су, быстро вернулся в кладовую. Там он постоял какое-то время, дабы оправиться от произошедшего потрясения, а потом с упокоенной душой, радостно кричащей от богатого улова, вышел через пробоину на улицу. Увидев Шестую, которая волнительно ожидала его на выходе, Моно в счастливом расположении духа подошёл к ней.       – Ну, Шестая, – голова! – гамен горделиво приобнял подругу за плечи. – Притвориться нищенкой перед этими двумя оболтусами, чтобы они потом поверили, ещё уметь надо.       – А ты думал, что я пальцем деланная? – уверено усмехнулась Шестая.       – Да я и не сомневался в твоих силах, – Моно неловко почесал затылок. – Ладно, побежали скорее с Стивену, похвастаемся нашей добычей.       Не дав Шестой и возразить толком, как гамен вцепился в её руку и на всех порах побежал к воротом Сен-Дени сквозь гущу слоняющихся по Торговой улице горожан. Шестая спешила за ним, придерживая край капюшона плаща и глазами стреляя по прохожим, торговцам и запряженным лошадьми колясками. Все звуки: разговоры жителей, смех детей, крики торговцев – смешались в единую какофонию, создавая свой неповторимый оркестр Парижских улиц.       За это время Шестая совсем забыла про голод. Шум ветра в ушах и оживленной улицы вместе с учащёнными дыханием и биением сердце от беспрерывного бега поселил внутри чувство неописуемого полёта, а перевезенная рука гамена, сжимающая её руку, ещё больше заставляла возвышенные чувства порхать бабочками по всему телу.       Так они добежали до ворот. Впереди показались густые деревья голимого леса. Звуки города остались где-то далеко за спиной и оттеснялись умиротворённым пением лесных птиц и тихим шелестом листвы. Моно замедлил бег, как только увидел ворота Сен-Дени, и дальше пошагал в умеренном темпе, не отпуская из ладони руку Шестой.       Странное чувство, пробуждённое веющим от Шестой неким родством, поселяло навязчивое желание держать эту маленькую ручонку всегда. И не отпускать ни при каких обстоятельствах, держать таинственную девчонку, найденную на парапете Богоматери под дождем, рядом с собой и беречь её так, как никакой моряк не бережёт свои сокровища.       Как это называется? Моно не мог объяснить: для него пока это слишком сложно и чуждо, но уверенно сказать можно лишь только одно, что Шестая ему явно понравилась. В этом не было сомнений, так как Шестая уже в первый день их встречи произвела довольное хорошее впечатление, которое успело посеять в душе Моно семена восхищения и дружеской симпатии.       У ворот Моно заметил знакомый синий камзол и тяфкающий грязный комочек, задорно бегающий вокруг. Гамен на ходу поднял высоко руку и во всё горло звонко заголосил:       – Э-ге-гей, Стивен!       Тот сразу отвлёкся от своего щенка. Стивен также поднял руку в ответ и пошёл к ним на встречу, попутно с этим жестом руки подзывая Нома, который гонял слётка дрозда в высокой траве. Стоило им приблизиться, как Моно слёту обнял своего друга за шею одной рукой и, весело гогоча, начал трепать его и так взлохмаченные волосы на макушке.       – Да Моно, перестань! – зафырчал Стивен, еле как выбравшись из крепкой хватки.       – И тебе доброе утро, дружище! – Моно широко улыбнулся, всё же отпуская несчастного Стивена, но тут ему в штанину вцепились зубы Нома. – Ах ты, какой мерзавец! Я только зазеваюсь, а он уже стремится разорвать меня на куски – не по-людски это!       Моно ловко освободил свою ногу и щёлкнул щенка пальцем по его влажному чёрному носику. Тот громко залаял, перед этим забавно чихнув от прикосновения гамена, и защелках зубами с целью тяпнуть руку Моно, но тот мигом убрал её в карман пальто.       – Моно, а что это за девчонку ты привёл? – решил всё-таки спросить Стивен.       Эти двое, пока Моно разбирался с взбудораженным щенком, прожигали друг друга подозрительными взглядами. Ни один, ни другая старались при этом не моргать, точно играли в гляделки или желали испепелить дотла своего соперника прожигающими глазами.       – Ах, точно, какой же я дурень, совсем забыл представить, – гамен подошёл к Шестой и обнял её за плечи. – Это Шестая, моя… наша новая подруга. Вчера ночью, когда мы с тобой по домам разбежались, нашёл её голодную и холодную у собора Богоматери.       Шестая лишь молча покосилась на гамена и снова уставилась на Стивена со сложенными на груди руками. А Ном в это время осторожно обнюхивал босые ноги Шестой и подол её плаща, чуть фырча от нового незнакомого для него запаха.       – Шестая, значит, – Стивен хмыкнул, внимательно осматривая ту с ног до головы. – А настоящее имя не помнишь, что ли?       – Помню, – Шестая поджала губы и сощурила глаза. – Просто незнакомцам не хочу говорить его, особенно тебе.       Стивен удивлённо поднял брови.       – Вон оно как, – фыркнул он тихо. – А может скажешь, откуда ты?       – Меня из Англии на корабле привезли компрач-.. Компр-.. – тут же запнулась Шестая, пытаясь выдавить сложное для неё слово.       – Компрачикосы, – поспешил ей на помощь Моно, и Шестая утвердительно кивнула.       – Ты тоже от них сбежала, получается? – снова спросил Стивен.       – Получается, что так, – ответила Шестая.       – Угу, – Стивен подозрительно смежил веки. – Только мне слабо в это верится: с лицом у тебя всё в порядке.       Теперь пришла очередь Шестой удивиться от такого заявления, но потом её брови сердито сдвинулись к насупившейся переносице:       – Я просто успела убежать от них, – сквозь стиснутые зубы процедила она.       Ей явно не нравился весь этот неприятный разговор.       – Да что ты? – Стивен насмешливо повёл плечом. – Просто так ты бы от них не сбежала без единого пореза на лице.       – Знаешь что? – взвилась Шестая и подошла к Стивену впритык, сжимая руки в кулаки и зло дыша носом прямо тому в лицо. Рядом грозно зарычал Ном, приготовившийся в любой момент вцепиться в плащ Шестой, чтобы защитить хозяина, но та совершенно не обращала на него внимание. – Я не знаю, были ли это компрачик-.. Как вы там их называете, не понимаю. Но знаю точно, что я сидела в клетке на каком-то корабле среди странных моряков, которые не давали мне есть три дня, и за мной следил слепой старик.       – Эй-эй, ребят, вы чего? – между ними тут же возник Моно и отодвинул их друг от друга на приличное расстояние. – Первый день едва знакомы, а уже цапаетесь, как кошка с собакой.       – Моно, подожди, – Стивен убрал его руку от себя и вопросительно посмотрел на Шестую, постепенно остужая свой пыл. – Слепой старик? А как его звали на том корабле?       Та тоже заметно остыла, задумчиво отводя взгляд.       – Дядюшка Роджер, вроде как…       – Что? – Стивен снова приблизился к Шестой. – Так это получается, что они тебя тоже похитили?       – Ты о чём? – не поняла Шестая.       – Я тоже сидел в клетке на корабле, и за мной тоже следил дядюшка Роджер, – Стивен в изумлении положил ладонь на лоб. – Вот это совпадение, я и не ожидал даже. И тебе повезло вовремя сбежать, потому что я опомнился слишком поздно.       После этих слов Стивен сдёрнул с лица колючую шаль, открывая вид на свои шрамы на лице, изображающие жуткую широкую улыбку безумного вечного смеха. А Шестая чуть отпрянула: да, Моно предупреждал её, что лицо Стивена знатно изуродовано, но не ожидала, что это будет выглядеть так ужасно.       – Страшно, да? – Стивен горько выдохнул. – Понимаю, многие меня страшатся, а некоторые даже находят в этом что-то смешное.       – Мне и не страшно, и не смешно, но довольно неожиданно, – Шестая робко и осторожно притронулась к шрамам на чужих щеках. – А они болят?       – Да не, шрамы ведь, и довольно старые, – Стивен натянул шаль обратно, дабы больше ими не пугать новую знакомую.       Пока те разговаривали о своём, Моно молча стоял в стороне и наблюдал за их небольшой беседой. Он сам не ожидал, что его друзей оказывается постигла одна и та же судьба и причём от одних и тех же моряков, которые бессовестно уродовали детей. Гамен тут же задумался: а есть ли ещё дети, которых похитили компрачикосы? Может, даже сейчас они везут откуда-то очередного беднягу сюда, в Париж, чтобы исковеркать его тело или лицо, а потом продать за большие деньги? В таком случае придётся иногда будет бегать на берег моря в ожидании того корабля, чтобы спасти несчастный детей, если они там вообще будут.       – Ладно, малыши, это всё, конечно, трагично и трогательно, но пора это всё забыть, – Моно подбадривающе приобнял своих друзей за плечи, тем самым отвлекая их от довольно больной темы. – Стивен, мы тут с Шестой наведались к месье Палму и месье Грену и забрали у них хлеб.       Гамен с гордостью вынул одну буханку хлеба из внутреннего кармана, которая уже успела полностью остыть, и протянул её Стивену. Тот даже обомлел от такой пышной буханки, которая могла только во сне привидеться, и аккуратно взял хлеб в свои руки.       – Ты что, без меня воровать ходил? – удивлённо просил Стивен.       – Да, но там такое Шестая учудила, ты не поверишь.       После этого друзья стали возвращаться в Париж и взяли направление в сторону моста Сен-Менял, аппетитно хрустя хлебом в зубах и шумно рассказывая всякие забавные истории.