...

Some say the world will end in fire; Some say in ice. From what I've tasted of desire I hold with those who favor fire.        ☽              Спускаясь пешком с двадцатого этажа бизнес центра, невольно вспоминаешь всё, о чем весь день притворно «забывала». Хотелось стереть из памяти вместе с засохшими пятнами пролитого на стол кофе, а не получалось. Казалось, никогда не получится — перманентно. Тишина однотонных лестничных пролетов. По утрам шум стройки. Высотки. Мечтала и видела, как якорь нескончаемых мыслей летит вниз с одной из них. Разбивается о мокрый асфальт, не оставляя следов. Семнадцатый этаж. Шестнадцатый. Давно здесь сделали ремонт? Даже не заметила.       Отвлекаешься. Стараюсь. Пытаюсь.       Осознание, что я лишь сильнее подсаживаюсь — не давало никаких преимуществ. Схоже с зависимостью от эйфоретиков, дешёвой синтетики: грязь, аддикция и ломка. Шла по ступеням, а перед глазами обрывки воспоминаний, будто ни на секунду не прекращала думать. Иллюзии едким дымом выкуривали остатки разумного и испарялись за горизонтом обрушенных надежд: мелькающие картинки, от которых накрывает. Вот-вот и внутренний голос — в духе психиатра — спросил бы: «А что вы видите на этой?». «Не знаю. Летучую мышь. Или какой там у вас правильный ответ?». Кадр за кадром. Медленно, почти что жалостно-скрипуче, а смазать всё равно нечем. Не мироточивым же сердцем? Об него в припадке билось дурацкое чувство потери. Саднило, затаив дыхание — лучше лишний раз не тревожить. Своеобразная концертная программа с ребрами вместо барабанных палочек.              В какой-то момент всё растерялось. Браслет окончательно порвался, а я всё равно искала бисер, разбросанный по комнатам. По итогу только коленки пылью и пачкала.              Первый этаж. Огромные двери. И наконец свежий осенний воздух. Молнии узором резали небо, сопроводив удары отголосками грома. Всегда отсчитывала секунды. Равнодушно смотрела, пока природа плакала. Наверное, этому научилась у тебя? В один день — кровью пропитанные руки, губы их целующие. В другой — чистый лист, с отпечатками чужой помады на подогнутых углах. К такому обычно не привыкают. Слишком хорошо знала причины, от того слова сильнее терялись. Боялась. Успокаивал. Никогда ничего не уточняла, но постоянно догадывалась.              Подожди…              Перед входом в здание стоял черный автомобиль. Кожа изнутри понемногу начала зудеть, а прохлада разливаться по венам, словно капля чернил, соскользнувшая с металлической пластинки пера: также неожиданно и быстро. Это ведь не его машина. Просто похожая, да? С теми же номерами.              Дождь жертвенно разбивался о капот, стекал по тонированным окнам. Не любишь внимание, называешь «приватностью». Символично, что ты приехал именно сегодня — в ливень. Под стать моему пошатанному эго и твоему флеру игривой таинственности. Опустевшие улицы и лишь два актера, разделенные парой метров — театральная постановка, провалившаяся еще на этапе репетиций. Холодный воздух рябью задевал листья бутафорских деревьев, проникал глубже с каждым вдохом, в придачу мстительно царапнув льдом по веткам бронхов. Мелкая дрожь — отчего-то приятная — в ту же секунду прошлась по ногам, и я рефлекторно пошатнулась вперед, остановившись на самом краю бордюра. Пассажирская дверь медленно открылась от толчка изнутри. Даже не вышел.              В этом был весь ты: в деталях, которые под маской влюбленности оставались незамеченными, неважными. Твое представление о жизни приравнивалось к абсурдной комедии, и я думала, что хотя бы ко мне ты серьезен, но наши «отношения» — лишь пошлая часть второсортного фильма. В памяти вспышки фраз, брошенных тобой в моменты ссор. Переменчивое настроение и надменный взгляд с неопределенным выражением, который сжигал снаружи и ломал кости внутри. Я понимала: если сяду в машину, то стена, выстроенная гордостью — попросту разрушится. Но, не сделав шаг навстречу, казалось, душу разорвет на части.              Гордость или душа? Ответ был очевиден, когда в нос ударил запах кожаного — по видимому недавно вымытого — салона, вперемешку с нотками фужерного одеколона. В горле плотный узел, что сплела не обида — гнев, взращенный внутри, как Цербер. Охраняющий, но очевидно не сохранивший слова, которые ещё утром переплетались в голове. Глаза постепенно наполнялись горечью, что вот-вот переступит грань и витиеватой нитью протянется по полотну слегка горящих щек. Рука, поправляющая сумку, едва заметно задрожала. Взгляд же опустился на колени. Отвратительное чувство беспомощности.              — Посмотри на меня, — приглушенный голос развеял тишину.       — Зачем ты приехал?              Я повернула голову. Фушигуро сидел вполоборота, рукой опираясь о руль, второй держась за пассажирское кресло. Он наклонился за поцелуем, слишком просто и повседневно. Не сейчас.              — Нет, значит? Хорошо, — немного раздраженно отстранился. Внимание скользнуло по губам. Посмотрел на кончики пальцев, наверное, до сих пор подрагивающих. Тон чуть смягчился: — Зачем приехал? Хотел увидеть тебя.       — Так хотел, что две недели не отвечал на звонки?       — Я работал.       — Я не верю.              Языком проведя по внутренней части щеки, кивнул:              — Прокатимся, успокоишься.              На выдохе его ладонь легла на коробку передач, нога выжала педаль в пол и автомобиль тронулся с места.              — Остановишь у метро.              Продолжительная пауза, а после лишь краткое:              — Как скажешь.              Машина скользила по трассе и единственное, что сбивало тишину: шум мокрых колес. Глубоко внутри таилась надежда, что сейчас он извинится, оправдается, скажет хоть что-нибудь, но он молчал. Странно, что я до сих пор могла думать о нём такими утрированными понятиями. Человек, привыкший выбивать извинения из других, сам никогда не извиняется. Тренеры не играют. Глупость. Будто боремся за место «под крышей», а не пытаемся решить общую проблему. В одни дни светит солнце, в другие — это солнце выжигает сердца, распыляя прах по ветру, что летит в глаза. Больно, но сам процесс интригует. Два темперамента столкнулись. Аплодисменты. Занавес. И по новой.              — В офисе всё в порядке? — прерывая неловкое молчание, он мимолетно бросил взгляд в сторону.              Не отвечала. Отыгрывалась. Смотрела на ярко-белый свет фар, что уходил вдаль, подсвечивая бампер машины перед нами — лампа в допросной комнате, заставлявшая моргать всё чаще. Мужская рука нырнула к бардачку возле ног. Открыв незамысловатую дверцу, Фушигуро указал:              — Телефон.       — Что?       — Достань его.              Долго копаться не пришлось, автомобиль был практически пуст, и пальцы тут же нащупали мобильный. Едва коснувшись экрана, я почувствовала трещины, конечно, не резавшие кожу, но явно оставляющие колкую пыльцу разбитого стекла на кончиках. На свету же всё выглядело куда более трагично, чем можно представить. Артхаусный черный рынок с внутренностями в виде металлических деталек, будто каждая норовила урвать вкус свободы и выскочить из системы, некогда всех сплочавшую.              — Разбился. Я чисто физически не мог позвонить.       — Набрал бы на заправке с таксофона, — я почему-то немного расслабилась, но узнавать подробности не хотела. — Или номер не помнишь?       — У меня не такая хорошая память.              Я отвернулась, переводя внимание на дорожки стекающих капель. Мертвецкая минутная тишина сменилась внезапным потоком музыки, зарождая отголоски чего-то более живого. Тоджи переключал станции на магнитоле одну за другой, пока не остановился на альтернативном металле.              Вкусы, определенно, отличались. Беспорядочные звуки, непонятный шум и резкие крики — для одного, «это моя любимая песня» — для другого. Помню, на первом свидание рассказывала, что Бритни давно не выпускала треки. На втором — он подарил пару рок-пластинок, со словами, что пока жду, могу послушать что-то новое, «может понравится». Понравилось. Тогда игра и перевернулась. Медленно и терпеливо шла по нотному стану, самостоятельно начиная различать: низкий гитарный строй, ударные, что задают отчетливый ритм, и вокал, то плавно затухающий, то взрывной и щемящий.              А потом он включал блюз.              — Знаешь, чем от джаза отличается? Представь, что джаз — это духи, насыщенные и яркие. Голова от таких болит. Представила? — Брал мои запястья. — Но если штрихами расплескать их вот здесь и дать немного выветриться… — подносил к губам, — …получится блюз, — и целовал.              Сморгнув отпечаток прошлого, взгляд вновь устремился за гонкой капель по окну, которая, казалось, не имела значения, но отчего-то увлекала непредсказуемостью. Одна быстрее другой. Мы продолжили ехать, так и не остановившись. Прекрасно понимала куда. Не возражала. Почему? Молчала, также как он.              Автомобиль заехал на территорию коттеджа. Фушигуро вышел и водительская дверь с силой захлопнулась, так, что дрожь по сидению перешла к ногам.              — Выходи, — бросив указание, он отправился внутрь дома.               ☽              Я повесила пальто на плечики, скомкав шарф в рукав, и пошла в сторону кухни. Невыключенный свет тепло рассеивался по коридору, золотистым маслом поблескивая на идеально полированной плитке; лунный, призрачно ложился на пол возле окон — тошнотворная меланхолия, которая больше раздражала, чем успокаивала.              — Вау, — опершись о столешницу поясницей, Тоджи окинул взглядом всё тело.              Белая, едва просвечивающая, блузка в комбинации с черной мини — вполне стандартный набор, если бы не чулки и отсутствие лифчика. Я начала по-хозяйски открывать дверцы шкафа, и не знав, что ищу, цеплялась вниманием за полки, как за спасательный круг: красное французское, штопор и отчетливые тени грядущих событий — подтеками по стенкам. Настроение явно изменилось, тайной повиснув в воздухе, сил разгадать которую не оставалось.              — Хотел бы думать, что оделась так для меня, но ты ведь не знала, что я приехал, — голос ровным пластом ложился на вершину ледника: промерзший, с долей эфемерного упоения.       — Собрался отчитывать за внешний вид, как школьницу? Тебя, по-моему, это вообще не должно касаться.       — Не должно. До тех пор, пока ты не ходишь так на работу, — забрав алкоголь из рук, он начал вкручивать металлический наконечник в пробку.       — Ревнуешь?              Его губы дрогнули в незаметной, оттого вдвойне пренебрежительной улыбке. Лишь повод добавить:              — Не удивлена, учитывая, как часто мы последнее время ругаемся. И как часто ты куда-то пропадаешь.       — Чего ты добиваешься сейчас? — взгляд настойчивый, но терпеливый.              Иногда мне и вправду казалось, что я держу в руках книгу, текст которой меня задевает, пережевывает и выплевывает обратно, стоит только ее открыть; каждый раз отвлекаюсь на подчеркивание строк — назойливое желание выписать абсолютно всё, ведь слова настолько въедаются в память, что еще чуть-чуть и я бы приняла их за собственные мысли. Но, как бы метафоры не рисовались масляными картинами, от сюжета всегда становится невыносимо плохо, от красок кружится голова, а буквы плывут при повторном перечитывании абзацев. И тебе уже не хочется цитировать — хочется продырявить мастихином все страницы, вырвать листы и навсегда забыть их автора.              — Ничего. Просто подумала, что поводов не доверять мне — я не давала.       — Скажи мне, а разве я давал?              Артериально красный. Сладковатый аромат окутывал кухню, вальсируя с ненавязчивым мужским парфюмом. Я держала за талию тонкое обрамление бокала, пока Фушигуро разливал вино. Закатанные рукава кофты обнажали выступающие вены. Волосы непослушно лежали, немного прикрыв глаза. Морское затишье, с последующим кораблекрушением. Потом по обломкам собирать.              Бутылка вновь коснулась дном мраморной поверхности, он продолжил:              — Начинаешь, а смелости-то продолжить не хватает.              Небольшим жестом руки, жидкость в бокале оживилась, заводясь кругом по влажному стеклу. Глубокий вдох.              — Заходишь в воду, из которой сразу выпрыгиваешь.              Первый глоток. Дымчатый привкус оставлял осадок на языке, а на стеклянном обруче красовался едва заметный след помады. Внутри отблесками зарождалось чувство, из раза в раз тянущее в точку невозврата. Вначале касаешься подушечкой пальца, проверяешь, после смелеешь и прикладываешь ладонь: тепло, но пока не обжигает. Проверяешь границы дозволенного. А потом полоснув кожу осколком, дотрагиваешься кровоточащей раной до центра воспламенения. И вот тот момент, когда глаза напротив переступают черту. Когда один хочет гореть, другой не тушит — он поджигает. Так чувствуется ярче.              — А ты пытаешься выйти из нее сухим, Тоджи. Думаешь, я этого всего не замечаю? — он на выдохе повернул голову, как бы предугадывая следующие реплики. Неизменный сценарий. — У тебя пару раз в месяц детейлинг салона. Что, неужели так часто пачкается? Дом выглядит так, будто в нем живешь не ты, а какой-то параноик, что только полы и драит.       — Хочешь сидеть задницей на грязном кресле — пожалуйста. Убирать здесь, — указательный палец провел круг в воздухе, — тоже хочешь сама? Вперед.       — Ты прекрасно понимаешь, что я не об этом.       — Что ты, конечно, понимаю, — закусив губу, Фушигуро закивал головой. — Не нравится, когда так? Давай будет по-другому, — рука размашисто провела по столу, сбивая тарелку с апельсинами на пол. Разбивающийся танец осколков, болезненно-плачуще цепанул уши. Я вздрогнула. Недопитый бокал, подражая, полетел в стену, красным пятном истекая на плоти кухонной плитки. — Это больше по душе? — Он говорил со смеющимся надрывом, обходя стекло и фрукты стороной. — Не молчи! — Стул, поддетый рукой, тут же был откинут в сторону. За ним второй. Хаос, воссозданный из черновика памяти. — Более привычная обстановка?!              Больше всего злила его несерьезность. Каждое брошенное слово, каждое движение — с издевкой, играюче.              — Ты закончил?       — А что, не терпится?       — Не терпится уйти отсюда? Да.       — Ты прекрасно понимаешь, что я не об этом, — пародируя мой голос, промямлил он и подошел вплотную.              Руки крепко сжали стол по обе стороны от корпуса. Взгляд углубленно изучал полуоткрытые губы, что щипали и сочились ядом.              — Две недели дают о себе знать? — широкие плечи заслонили обзор. Слишком близко. — Необязательно ругаться со мной, когда хочешь потрахаться.       — А ты еще не натрахался?       — С кем?       — Да пошел ты… — я толкнула его в предплечье, освобождаясь от испытывающего давления, и направилась к выходу. Фантомный след бензина, готовый тянуться за мной в ожидании пожара, начинал проявляться.              Три секунды.              Первая — цокающий стук каблуков. Искры отлетали от кафеля, а ручей горючей жидкости подступал к чужим ногам позади.              — Стой.              Вторая — тяжелая рука догнала хрупкое запястье. Мерцающие атомы, сквозящие в огне, проходили дымкой по фитилю.              — Остановись.              Третья — грубый рывок. Спина ударилась о чужой торс. Не успев моргнуть, я ощутила, как ладонь обволакивающе легла на живот. Другая обхватила острую грань подбородка и повернула голову, вынуждая почувствовать трепет дыхания кончиком уха. Пламя.              — У меня крышу от тебя такой сносит, а ты успокоиться никак не можешь.              Шёпот щекотно проскользнул по мыслям. Его руки. В омуте молчания несказанных слов, я чувствовала спиной электрический ток, сопряженный между нами, и совершенно не могла пошевелиться. Сердце, спотыкаясь, билось в агонии. Кости безжалостно летели во тьму обрыва, оставив лишь груду беспокойных мышц. Чужие пальцы, раскалённые иглы, томящим движением спускались ниже, по напряженным жилам шеи. Господи, его руки.              — Кого-то из себя вечно строишь. Так стараешься.              Говорят, что однажды Земля приблизится к Солнцу настолько, что выжжет свои инициалы где-то на Евразии, а позже уничтожит мир до тла. Всё закончится также, как и началось: в огне. В зияющей пустоте. Вокруг нас и правда что-то перегорало, как гирлянда в летнем вечернем саду. Также тепло, тот же шелест листьев, та же трава под ногами. Но эта теплота без света становилась душной, шелест — пугающим, а трава, вдруг, на глазах превращалась в гвозди, что не протыкали, но изрядно натягивали кожу, в попытке обездвижить. Каждый шаг ранил, поэтому терпи и стой. А затем лампочки включались. Вновь, будто ничего не было. Никаких теней и жутких звуков. Акварельный мираж, что ручьем утек в никогда несуществующее место. Но у всего есть свой лимит, ведь так? И у этих перегревов тоже? Только вот я понятия не имела какой. Лишь играла с панелью кнопок, не зная, что однажды нажму на красную — наколю провода, отключив электричество во всех ближайших кварталах.              Сейчас мне было всё равно. Тело развратно жаждало касаний, потерянных — внезапно найденных. Оно изнывало. На кончике языка слова, как прескевю — хочешь сказать, но не можешь. Вот такое сильное желание. Какое, к черту, электричество? Мне плевать.              Вторая ладонь выпустила блузку, заправленную в юбку, наружу, и опустилась к ткани стрингов. Загнанная похоть мурашками прошлась по бедрам, когда давление с клитора мягко перетекло чуть ниже.              — Хотела уйти… Чтобы что? Подрочить и лечь спать?              Рука скользнула наверх. Тоджи схватил мои пальцы и потянул обратно, к нижнему белью. Накрыв грубой ладонью — напряженную под ней, надавил фалангой на влажную ткань.              — Чувствуешь? — самодовольная улыбка, которой я не видела, но точно могла услышать. По голосу.       — Отпусти меня…       — О, ты хочешь точно не этого, — его ладонь рывком прижала ближе. Полноценному проникновению, казалось, мешала только ткань.       — Тоджи!       — Я еще не начал, — слова, пьянящими губами, трогали кончик уха, — а ты так кричишь.              Вторая ладонь забралась под рубашку. Пальцами по животу, как скальпелем при вскрытии — медленно, неторопливо к груди. Набухшие соски и выгибающаяся поясница. Он провел подушечкой по ареоле. Жар, сквозящий по венам внутри, превратился в цунами, затопившее стыдливыми волнами нездоровый разум. Терпкий вкус касаний, не церемонясь, сменялся грубостью. Я закусила губу и закрыла глаза, пока дыхание льстиво подстраивалось под чужое. Фушигуро сдвинул ткань нижнего белья в сторону — средний палец вошел внутрь вместе с моим, теплотой растекаясь по затуманенному рассудку. Носом провел по макушке, вдыхая воздух так, будто старался оставить аромат волос в памяти. Поцелуями, едва-едва ощутимо из-за разницы в росте, вновь касался виска. Мало. Недостаточно. Хотелось развернуться, обвить шею и прокусить насквозь — израненную охотнее зализывать. Проводить языком по стекающей крови и поту. Оставлять следы после каждого касания. Но спина, казалось, была прибита гвоздями к мужской грудной клетке сзади. Распятие в качестве прелюдии. Растление в качестве согласия.              — Ты напряжена, расслабься. Слишком много думаешь.       — Стой…              Я взялась за мужское запястье, и из-под задравшейся юбки, протянула к губам, захватив два пальца языком, — неспешно начала посасывать. Слегка солоноватый вкус смазки смешивался со слюной. Приятный вдох над ухом напрочь сносил блоки, полностью развязывая мысли от нитей смущения. Фушигуро облокотился о стол поясницей, подогнул колени, притягивая за собой ближе, вплотную. Я уперлась ягодицами в твердый член, от чего лишь сильнее сжала руку, оставляя ногтями вмятины по сухожилиям. Он опустил голову к плечу и прикусил чувствительную кожу, получая в награду тихий стон. Игривое «кажется, ты просила отпустить тебя» горячим выдохом отозвалось по пульсирующему следу от резцов — коленки раболепно подкосились. Я ненавидела себя в эти моменты. Потому что была готова простить ему всё, лишь бы он не останавливался.              — Тоджи… — сиплый голос, еще совсем недавно такой звонкий и уверенный. Тихая мольба. — Пожалуйста…       — «Пожалуйста», что? Попроси меня правильно.       — Тоджи…       — Нет, так не пойдет.              Освободившись от хватки, сжимающей его предплечье, он в одно движение развернул к себе, меняя позиции. Теперь всё выглядело также, как и вначале. По обе стороны от талии — крепкие руки, а надо мной давление чужого корпуса. Только рубашка торчала незаправленная, как у мальчишки, курящего за гаражами вместо уроков, а юбка, гармошкой собравшись на животе, пошло оголяла бедра, обтянутые чулками.              — Ты сегодня отвернулась, когда я хотел поцеловать. Помнишь?       — Потому что злилась.       — И что поменялось?       — Не дразни меня, — взгляд бегал из одного глаза в другой, всматриваясь в горение абсента, гоняющего голубое пламя по краю радужки. Опустился на губы. Плотно сжатые, даже без намека на привычную ухмылку. Я отчего-то потянулась наверх, инстинктивно закрыв глаза.       — Решила так просто откупиться? — он поднял голову, чтобы не достала и рассмеялся.       — А чего ты хочешь?       — Чего я хочу? — Тоджи завел прядь волос за ухо, открывая левую сторону лица, и коснулся — тыльной стороной ладони — скулы. Я поддалась на его движение, как котенок, нуждающийся в ласке. — Рискованно задавать такие прямые вопросы. В твоем-то положении.              Фушигуро сжал щеки. Повернул голову сначала в одну сторону, затем в другую, разглядывая полупрофиль. Большой палец смазано провел по нижней губе, слегка задевая зубы. По вискам отдавала дробью пульсирующая тяжесть, запустив адреналином под кожу неконтролируемое желание ощутить перекаты напряженных мышц под его одеждой. Я только спустя время начала понимать, что разводы от того самого акварельного миража всегда оставались, сколько бы воды пролито не было. Они перебивали, стучались воспоминаниями о давно закрытые двери. Они рыдали. Душащие монологи. Крики на парковках. Признания, объятые слепой темнотой: я люблю тебя, останься. Слезы по ночам. Исповеди утром. Порочный круг, с сахарным ободком на стакане и плескавшейся желчью внутри.              Он отпустил меня. Взгляд упал ниже, на ремень:              — Хочу, чтобы ты встала на колени.       — Прямо… Здесь? Тут стекло.       — Прямо здесь.              Я кивнула. Тоджи сделал пару шагов назад. Не торопясь начал снимать кофту, позволив наблюдать за каждым движением. Торс вылепленный из мрамора в античные времена. Там, где, казалось, сам Микеланджело приложил усилия создать нечто идеальное, кто-то сверху сказал: «недостаточно» и сделал из его тела совершенство. И только шрамы являлись доказательством того, что передо мной живой человек. Будто специально показывали, что чужая пережитая боль может доставлять такую же в ответ. Я аккуратно провела по одной из бывших ран, неконтролируемо, по-детски. Фушигуро шумно вздохнул, перехватив руку.              — Решила поиграть?              Приподнявшись на ступнях, я поцеловала его в шею, затем в ключицу, полностью проигнорировав сказанное. Мягко и мучительно медленно касалась влажными губами кожи, явно пытаясь заставить потерять контроль. Руки легли на грудь, провели по ребрам, прессу. Казалось, я слышала, как бьется его сердце, но скорее всего так стучало мое.              Он дотронулся ладонью до лица, возвратив взгляд с особенной серьезностью:              — Скажи для кого так оделась сегодня?       — Тебе какая разница?              Звонкая пощечина огненным покалыванием прошлась по коже сразу после ответа. Нежностью по острию бритвы, прямиком к чистилищу жестоких прикосновений. Глаза заслезились от неожиданно резкой, но желанной боли.              — Когда я задаю вопросы, ты на них отвечаешь. Поняла? — теплая ладонь прильнула к горящей щеке, отчего та с бóльшим порывом полыхнула. — Я не слышу.       — Да…              Вымученная тишина, после которой дрожащие пальцы потянулись к брюкам. Его рука — давлением на плечо. Вниз. Обратно на второй круг ада. Стонами биться об скалы, награждая тело кровоподтеками. Нравилось обоим. Он поддался бедрами вперед. Натянутая ткань — очертательно и нескромно. Ремень с шумом упал на пол. Я подняла взгляд, вербально спрашивая разрешения. Мужская ладонь сжала волосы на затылке, фиксируя голову в одном положение.              — Язык.              Я открыла рот, продолжив смотреть в глаза. Когда он сплюнул — жидкость тягучей прозрачностью стекла по кончику языка к подбородку, норовя капнуть на полурасстегнутую блузку. Фушигуро обхватил свободной рукой член, проведя от головки к основанию, и мокрыми шлепками побил по губам. Похоть беспощадно торжествовала. Разрушала устои в мозгу, оставляя лишь руины заторможенных извилин. Он превращал эротику в грязное порно, а мне, с билетами в первом ряду, ничего не оставалось, кроме как слушать, смотреть и послушно реагировать, когда где-то на задворках персонал поднимал табличку для зрителей.              Изгибы вен и смазка. Коленки передавали теплоту холодной плитке, что бездушно перекрывала кровоток, только изнуряя. Я проводила языком по всей длине, собрав липкие капли. Глазами искала поощрения. Нуждалась, но не получала. Медленно двигала головой, задавая собственный темп. Шумное дыхание заставляло ускоряться. Быстрее. Через тошноту и собственные предубеждения. Ладони упирались в мужские бедра, что напрягались каждый раз, как зубы задевали плоть. Губы обхватили головку. Сдавленный стон — вспышкой перед глазами. Я замерла.              — Что случилось?       — Ничего, — слегка улыбнулась. — Просто нравится, когда ты не сдерживаешь себя.              Он недовольно закатил глаза, его пальцы снова легли на затылок:              — Продолжай.              Глубже. Размеренными толчками. У всего есть свой лимит? Спазмы подступили к горлу моментально. Я впилась ногтями в приспущенные брюки, сжимая до скрежета ткань. Он вошел чуть больше половины, стягивая волосы лишь сильнее, и полностью прекратил движения. Одна секунда. Воздух. Никаких лимитов. Отсутствие понятия во всех источниках. Будто интубационную трубку вырвали с мясом из трахеи, повесив на стену в качестве трофея. Навязанные стандарты, которым так хотел соответствовать, но не мог. Отработка чужого сюжета, внутренним кровоизлиянием вытекала в строго контролируемое поведение. Две. Вечность. Излишний контроль превратился лишь в излюбленную жестокость. Фушигуро запрокинул голову, и бедра качнулись вперед. А потом еще. И еще. До основания. Я с силой ударила его по ноге, пока глаза кололи от выступивших слез. Мудак. Рука расслабилась, отпуская плотно натянутые пряди. Губы неуемно дрожали, пока организм искал кнопку включения блядского аппарата жизнеобеспечения где-то меж легких.              Тоджи приложил ладонь ко лбу, убирая мокрые, выбившиеся волосы. Грудь то поднималась, то опускалась от тяжелого дыхания.              — Жива? — со смешком выдохнул он.              Связки перерезало. Я лишь смотрела исподлобья и не видела в голубых глазах испуга, переживания, либо чего-то подобного, нет. Он выглядел как преподаватель, что после каникул спрашивает студентов, как прошло лето. Абсолютно безразлично.              — Вставай.              Крепкая хватка, с особо ломающей болью, легла на предплечье, подтянула тряпичное тело вверх и усадила на стол. Фушигуро провел кончиком большого пальца по фарфоровой коже, утирая изумрудные слезы и наклонился, стараясь безуспешно поймать взгляд, что блуждал по ногтевым пластинам. Другая рука невесомо держала за талию, будто испачкана краской — страшилась оставить отпечатки на амиантовой ткани. О чем он думал? Безнравственные мысли, для которых встреча с создателем была бы предсказуемо-разрушительной. Двести километров в час об стальную пуленепробиваемую стену. Смертельно и как-то неправильно. Наверняка, так бы и было. Ладони раздвинули колени. Внутренняя часть бедра соприкоснулась с тазовыми косточками — сплошная бесчувственная анатомия. Но, вдруг, до меня донесся тихий голос:              — Я хочу тебя.              Я подняла голову. Глаза снова защипало от непривычного света, пусть и едва доходящего до середины кухни. Это не желание. Выстрел не в сердце, а в голову. Я хочу тебя.              Полупустая спальня. Черное постельное белье. Шторы, струей падавшие в пол, закрывающие окна, и пальцы, впивающиеся в ноги — руки, держащие на весу. Прохлада тревожила, но свежесть успокаивала. Две прямые пересеклись уравнением, которое никто из нас не решал, не потому-что сложное, а по причине — красивое. Пусть лучше таким и остается. Красивым и нерешенным.              Я обнимала его за шею, пока поцелуи в губы доказывали в Страшном Суде — чистоту души, облитую мазутом извращенности. Выверено, по кодексу, чтобы режиссер гордился, делая раскадровку съемки в памяти носителя. Он сжимал кожу сильнее, а я предугадывала размер синяков на заднице, которые увижу утром. Фотопленка, помещенная в раствор, оказалась уколами внутримышечно. Месяцами могут не сходить. Ему такое нравится.              Холодная простынь чувствовалась даже через хлопок рубашки, но вес тела сверху согревал — горячая вспышка при охлаждении, когда потом одежду срываешь. Тоджи расстегнул оставшиеся пуговицы, наклонился и провел языком по ареоле, прикусывая зубами сосок. Пальцы впились в край матраса.              — Уже забыл, какая ты чувствительная.              Лицо горело от его интонации, от тембра голоса и от медленного ритма, который он задавал, обхватывая губами нежную кожу. Я положила руку на жесткие волосы и начала гладить затылок, затем шею. Провела ногтями по мышцам спины, лопаткам — обрезанным крыльям ангела. Фушигуро задел носом солнечное сплетение, прокладывая путь всё ниже, к животу — пронзающими насквозь поцелуями. И отстранился. Глаза изучали всё, чего недавно так трепетно касались губы. Он смотрел на тело покрытое мурашками, на грудь, поднимавшуюся от дыхания, и на, должно быть, покрасневшие щеки. Наблюдал за реакцией, упиваясь результатом быстротечных прикосновений. Я отвернулась от пристального взгляда, который через мгновенье должен был поймать мой.              — Нет-нет, — пальцы вернули обратно, придерживая за подбородок. — До сих пор стесняешься меня? — Забыла, что ты бываешь таким.              Схватившись руками за стринги, Тоджи с силой дернул назад, сорвав ткань с резким треском. Вскрикивая от неожиданности, я сжала ноги, чуть не ударив лодыжками по его лицу — от чего он тут же раздвинул бедра обратно, настолько, что верхняя часть соприкоснулась с кроватью. Ноющая боль пронзила тянущие мышцы моментально. Его ладонь хлесткими ударами прошлась по половым губам — ступни, висевшие в воздухе, сжались до судороги.              — Такое тебе больше нравится, м?              Я закрыла глаза. Бензиновые пятна — звездами на ночной темноте. Новый удар. И еще несколько. Закусила щеку и неразборчиво промычала, пока пальцы цеплялись за одеяло. Позвоночник выгибался, таз неуемно насаживался на воздух, в надежде получить утраченное. Привкус крови, с дымкой не так давно выпитого вина, начал обволакивать зубы, что прокусили кожу изнутри. Я почувствовала, как смазка щекотно стекает вниз. На постельное белье. Черное.              — Тоджи!       — Вижу, — он провел указательным пальцем по мокрой коже, вверх, намеренно задевая клитор. А затем облизнул. — Волнует это?       — Да.       — Сходить за полотенцем?       — Сходи.              Махровая ткань чуть покалывала, вминаясь незатейливыми узорами в спину. Иногда лабиринт становился храмом. Безвыходный, но с целью утешить, а не стянуть проволокой лозы, чтобы услышать более отчаянные, слезливые молитвы.              — Тебе придется сегодня постараться, — отметинами на боках, Тоджи подтянул ближе. — Потерпишь.       — Хорошо.       — Это не вопрос. Ты потерпишь.              Но мой лабиринт — пестрящая подворотня, где на одном углу бар с душевными историями и бейсбольными матчами — повторами по выходным, а на другом панельные отработки упущенных желаний — рвотой на растоптанном асфальте. Мечешься туда-обратно, а ничего не меняется. Между прогрессом и регрессом, чернила росписью проявились только под стагнацией.              Фушигуро обхватил член рукой, побил им по лобку и принялся медленно массировать головку.              — Надеюсь, ты не прекратила пить таблетки.              От ответа, к слову, ничего не зависело. Едва договорив, он резко вошел и закрыл рот рукой. Прерывистые толчки. Нетерпеливо, будто злился, поэтому отыгрывался. Я надавила ногтями на предплечье, что широкой ладонью вжимало голову в матрас, и провела вниз, оставляя лезвиями белые полосы, в точности кокаин в туалетных кабинках подвального клуба. Движения лишь ускорились. Внутри всё сжималось и каждый новый «заход» прошибал надрывом. Глаза закатились, умоляя сбавить темп.              — Хочешь посмотреть? — на выдохе, вибрацией по комнате. Рука с губ переместилась на затылок, наклоняя вниз. — Вот так, а-ах… — тихий грудной стон. Теперь медленно, чтобы видела. Размеренно, в обволакивающие стенки влагалища.       — Это… Это слишком… Глубоко…       — Это для тебя слишком? — он вновь навис надо мной, резким движением войдя во всю длину. — Это слишком, м-м?              Я прогнулась в пояснице, сильнее разводя ноги. Плавные движения бедер и томные шлепки об половые губы. Всё тело пробирало разрядом, пока пальцы на ногах до хруста переламывало. Он старался дышать ровно, в то время, как я пыталась не давиться воздухом. Тягостно, докуривая кислород вместе с мундштуком, обжигая спирали на пальцах. Фушигуро всегда смотрел в глаза. Но в моменты, когда отводил в сторону — почти ревновала к пространству, отпечатывавшемуся на его сетчатке, забравшего лавры первенства себе, и оставляющего меня лишь в памяти. Душа нараспашку в прицеле чужого оружия.              — Тоджи…              Он наклонился, оставляя языком мокрую дорожку от ключицы, по шее и к подбородку. Щекой прислонился к моей, трением покачиваясь в стороны. Мужские руки, согнутые в локтях, чуть стягивали под собой волосы. Мои — судорожно хватались за напряженные плечи. Он с периодичностью замедлялся, лишь для того, чтобы с новой силой ускориться.              — Я думал о тебе каждый день, — голос обрывками, по нарастающей. — Каждую минуту. Хочу, чтобы ты, блять, помнила об этом, — мышцы начали сокращаться. Стоны срывались на крик, разрушив мир, кропотливо слепленный из оставшейся гордыни и толики спеси. — И не ебала мне мозг, каждый… — толчок, — …сука…— толчок, — …раз! Ты слышишь?!              Биться об скалы, награждая тело кровоподтеками. Ставка сыграла, кислотой облив железный купол на эмоциональном небе. Он двигался быстрее, а я лишь мысленно благодарила за это. Спустя пару секунд — громкий дрожащий плач. Движения замедлились, тело трясло от оргазма, ноги сводило всё ближе. Я всхлипывала, закрыв лицо руками, пока Фушигуро и вовсе не отстранился.              — Не закрывайся, — пальцами отвел ладони от лица. Слезы стекали по вискам, оставляя стягивающие полоски. Намеренно равнодушный взгляд, такой показушный, неискренний, а картинка перед глазами, готова поспорить, заводила только сильнее. Поэтому не любил, когда закрывалась. — Плачешь…       — Я люблю тебя… — всегда не в подходящий момент вырывалось. — И хочу поцеловать. И от этого всего только сильнее ненавижу, — я ударила его кулаком в грудь; второй рукой растирала тушь, напрочь забыв о ее существовании.              Он обнял за талию, переворачиваясь на спину так, что я оказалась сверху. Рукой приподнял зад, вводя член внутрь. По новой. Я чувствовала ладонями учащенный стук чужого сердца. Ритмика отбивала мелодию по клетке.              — Покажи насколько.       — Люблю?       — Ненавидишь.              Фушигуро полностью расслабил таз, позволив контролировать процесс. Я опустила взгляд. Зрачки были расширены настолько, что голубая радужка превратилась в тонкий обруч, обволакивающий темноту внутри.              Может быть я нужна тебе лишь для того, чтобы заполнить ее?               But if it had to perish twice, I think I know enough of hate To say that for destruction ice Is also great And would suffice.        (1920), Robert Frost