Пролог

Витя думал, что не сможет полюбить никого сильнее чем Ольгу. Ещё с Сашиной свадьбы, Сурикова, а теперь Белова намертво въелась в сердце Пчёлкина. У Оли густые волосы, мягкая улыбка и блестящие глаза. Оля—ангел во плоти и Витя думал, что никто кроме неё ему не нужен. Никогда и никого он не смог бы полюбить так же. Но любить её можно было только на расстоянии, только в тайне. Про Олю можно было подумать, на Олю можно было посмотреть и никогда касаться. Нельзя было обнять крепче, чем положено, поцеловать теплые губы, ощутить её всю. Никогда не думай и не говори о друзьях плохо, но Витя считал, что Саша Ольгу абсолютно не достоин. В голове никак не мог сложить, как она простила то, что Белов спутался с этой сукой-Анюткой. Витя клялся про себя, что будь он рядом с Олей, ни на одну женщину никогда бы не посмотрел. А Саша посмел не то что посмотреть, а всецело изменить. Любил бы Витя её сильнее, чем Валера свою Томочку. Весь мир готов был к ногам Суриковой Беловой положить, только бросила б она своего Сашку, даже Ваньку готов был принять. Вот только Оленька была правильной и тоже любить умела, и прощать умела, поэтому мужа-изменщика обратно приняла, а о Вите, наверное, и не думала никогда. Больно ему было, до невыносимого больно и Витя стал прикладываться к бутылке всё чаще. Когда видел Олю, когда слышал о Оле, даже, когда думал. Свой алкоголизм Пчёлкин упорно отрицал, мол, работа тяжелая, нервы у него сдают. Космос, мелкий наркоша, вообще порошком баловался, оправдывал себя Витя, значит у него ещё не все так плохо. Не говорить о друзьях плохо, у него определенно получалось, а вот думать—нет. Он, практически проклинал Сашу, который крепче прижимал к себе теплый бок Суриковой, а та смеялась громко, закинув голову и взмахивая своей копной рыжеватых волос. Рука сама потянулась к бутылке коньяка, а губы тут же нашли холодное горлышко. Глотку стало драть, не то от алкоголя, не от обиды. Вите всегда нравилось в «Метелице», но только сегодня это место казалось ему самым мерзким гадюшником, ровно с того момента, как Саша приволок Ольгу с собой. У Вити не то, что работа нервная—у него жизнь нервная, заключил он про себя и громко поднялся с кресла. —Пойду, устал что-то. Устал смотреть на очередной поцелуй Беловых, будто Ольга не хотела подавать на развод, а Саша не поднимал на неё руку. Лицемерие. Они полностью пропитаны ложью и лицемерием. Валера провожает Пчёлкина понимающим кивком головы и Витя, честно благодарен, что тот не стал ничего распрашивать, а Космос бормочет что-то в след, Витя успевает услышать в затылок только: «Чудной что ли, только разгулялись же», но не оборачивает и уверено направляется к двери. С Олей и Сашей даже не прощается. Воздух слегка морозный даёт по легким и Витя достает из нагрудного кармана пальто спрятанную, маленькую бутылочку. Перед глазами пляшет образ Оленьки, к которой, даже под плотно сомкнутыми веками подбираются руки Белова. Белый, сука, ругается про себя и жмурится сильнее, делая большой глоток. В секунду он резко распахивает глаза, когда ощущает, как в его спину что-то врезается и сжимает кулаки. И так, до предела заведенный, он был готов разорвать это что-то голыми руками. Разворот и Пчёлкин сводит брови на переносице. Это что-то, оказалось кем-то, а кто-то вполне симпатичной девицей. —Пардон, —она разводит руками в огромных рукавах шубы и быстренько обходит через правое плечо. Витя крепче сжимает бутылку и слегка улыбается. У него не вышло крепкой и настоящей, самой чистой любви как у Валеры с Томой, не вышло с любимой Оленькой и не вышло даже как у Космоса с Людой, но зато выходило менять пассий как перчатки. Просто спать, а на утро забывать как звали очередную Наташу—Лену—Свету было намного проще, чем строить по кирпичикам семью. Да и с кем? Не было ведь никого лучше Оли. У Вити, между прочим, и без того жизнь нервная, и когда натянутые до предела нервные окончания начинали звенеть словно струны, лучшим лекарством были исключительно женские объятия. Он спешит за незнакомкой, запрятав бутылку обратно, видя как скользят каблучки по примороженной земле и аккуратно берёт за локоть, а она не сопротивляется. —Девушка, позвольте, а то не дай Бог упадете, разобьёте свои красивые коленки, —Витя крепче сжимает пальцы, зарываясь в норковый мех и улыбается. Она головы не поворачивает и целенаправленно идёт вперед. Пчёлкин чувствует, что чужое тело расслабленное, когда жмёт к своему боку, ну чтоб удобней идти было конечно. Пьяная что ли, думается ему про себя, а потом решает, что так даже лучше. Так даже легче. Не придется долго уламывать и в уши лить. —Вы так спешите, —он слегка её дергает и останавливает, —Может для начала познакомимся? Девушка останавливается аккурат напротив и вскидывает голову. Красивая. Волосы темные слегка вьются, скулы точеные и губы большие, а глаза как сталь серые. Когда Витя в них вглядывается, то понимает. Такие же точно, только темно-синие глаза, полчаса назад он видел у Космоса. Не пьяная, значит, она была под кокаином или ещё чем хуже. Пчёлкин хорошо умел улавливать разницу и нутром ощущал, что новая знакомая стояла перед ним угашенная наркотиками. Она странно молчала и хитро улыбалась, а потом вдруг потрогала уголок губ языком. Улыбнулась хищно и сощурила лисьи глаза. —Не надо нам знакомится, —девушка ладошку ему на грудь кладёт и делает шаг ближе. Пчёлкин голову на бок от такого жеста наклоняет, а она пальцами ведет по пуговкам черной рубашки, —Жалеть будешь. Витя думает, что она просто несёт бред, совсем ничего не соображает и хочет её ближе притянуть, ведь, как казалось, дама совсем не против. Хочет без имён—пусть будет без имен, так даже интересней. Так даже намного проще. Но она вдруг отскакивает на шаг и так же хитро щурит глаза, запахивает светлую шубку на груди. Пчёлкин стоит, не двигается, наблюдает за ней, которая как дикая кошка назад от него пятится, а потом исчезает в темноте с глухим смешком. У неё глаза—глаза дьяволицы, совсем не такие как у Космоса, значит не в порошке тут дело. Витя таких глаз не встречал никогда жизни. Листовой сталью ему по мозгам резанули. Он снова достает бутылку и смотрит, что четверти уже нет. Долго смотрит на темный переулок, где, как ему казалось, её смех всё ещё раздается эхом и ловит себя на мысли, что у него плывет башня. Вдруг придумал, вдруг допился, но только на пальцах осталось слишком реальное ощущение норкового, мягкого меха.