Глава 11: Тайны прошлого. Вторая тайна, часть 1

После того вечера у камина, когда всё всплыло наружу — и про зелье, и про вину, и про страхи, — между нами с отцом снова что-то изменилось. Не резко, не внешне. Мы по-прежнему обнимали друг друга время от времени, болтали о ерунде, спорили о произношении русских слов и смеялись, когда моё заклинание снова заставляло листья салата танцевать. Оскар также иногда гладил меня по голове, восхищался моей магией, моими рисунками, я также наслаждалась его похвалой. Но всё стало… теплее. Глубже. После того, как отец высказал то, что так долго его съедало изнутри, после того, как я узнала причину его бессовестного поступка… Как будто мы прошли некий рубеж, о котором никто не говорил вслух, но оба теперь знали, что мы уже не просто семья из-за случайного стечения обстоятельств, а выбор. Сознательный. Настоящий. Страхи не прошли полностью — ни мои, ни его, — но определённо стало легче, зная, что теперь есть на кого положиться, кому рассказать, кому довериться.

***

Осень пахла листвой, дождём и… овсянкой. Утро началось с того, что на кухне звякали кастрюли, в воздухе повис тёплый пар, а за окном лениво моросил дождик, такой типичный, английский, но в Швейцарии. Я сидела за столом, завернувшись в вязаную кофту, и пялилась на тарелку с кашей. Овсяная. С маслом. Мой мозг, видимо, решил поразвлечься и достал из закромов памяти самые яркие кулинарные моменты прошлой жизни, связанные с кашей. Манная каша на молоке с кокосовой стружкой. Пшёнка или овсянка с маслом и кусочком свежего белого хлеба — по-советски. Гречка — да, гречка! — в сливочном соусе с пармезаном. Или рассыпуха с жареными грибами. Или с луком и морковкой. Я чуть не застонала от ностальгии. Вернувшись из воспоминаний, посмотрела на свою тарелку с любовью. Каша была тёплая, с кусочком сливочного масла сверху. Я взяла ложку. Поднесла к губам. Сделала вдох. И… «М-м-м… Боже, как же я хочу… выплюнуть её обратно!» На вкус это была… тёплая, мокрая картонка, политая молочным отчаянием. И немного сахара. Что особенно обидно — в прошлой жизни эта тарелка была бы уже вылизана. Но у этого тела… Вкусовые рецепторы начинали тихо плакать уже со второй ложки. И каждый такой завтрак я думала, что нужно либо заткнуться и есть, пока тело не привыкнет, либо уже начать вставать раньше отца и самой готовить что-то другое. Но это уже не магия — это фантастика. Если я что и готовлю, то только обеды, ужины и, конечно же, десерты. Пироги, торты, выпечку. — Пап, — я размазывала кашу ложкой по тарелке, — я серьёзно когда-нибудь запрещу тебе готовить завтраки. Даже если после этого мы будем уходить на работу голодные. Почему опять каша? Не омлет, например? Оскар тихо рассмеялся, не то виновато, не то весело, и потёр шею рукой, глядя в тарелку. Вот опять. Опять смущается из-за ерунды. Из-за того, что я не хочу есть «взрослый» завтрак. Из-за того, что чем-то не угодил своей дочери. Последние месяцы он стал делать это всё чаще. Раньше был просто неуверенным — неуклюже подбирал слова, неловко мялся. А теперь вот — это переросло в смущение по мелочам. «Отец, хватит пародировать Люпина!» — мелькнула у меня мысль. Потом я запнулась. «А вдруг наоборот? Вдруг это Люпин будет пародировать Оскара? А кто старше?» Я поняла, что вообще не знаю, сколько отцу лет. Знаю дату рождения — 11 февраля, мы каждый год празднуем. А вот год — не знаю. — Пап, — спросила я между глотками чая, — а сколько тебе лет? Он посмотрел чуть удивлённо: — Двадцать пять. — Вот как, — пожала я плечами, спокойно продолжая запихивать в себя кашу. Но вдруг остановилась. «В смысле 25?» В голове моментально включился калькулятор. Сейчас 1989 год, мне недавно исполнилось девять. Я родилась 30-го июня 1980-го. Отец — 11 февраля 1964-го. «Двадцать пять минус девять…» Я замерла. Двадцать пять минус девять — шестнадцать. Но девять месяцев беременности никто не отменял. То есть… пятнадцать? Он… он был пятнадцатилетним школьником, когда занимался моим созданием? С ложкой в руке я уставилась в пространство. Старая мысль о том, что я — результат «первой попытки», неожиданно оказалась верна. Ребёнок по залёту. Прямо вот буквально. Только первый раз попробовал — и сразу гол. А аборт? Почему не сделали аборт? Этические соображения? Религиозные запреты? Или просто характер? Влюблённость? Магические нормы? Я глянула на отца. Он спокойно ел кашу и ни о чём не подозревал. А потом, будто почувствовав мой взгляд, поднял голову. — Что-то случилось, Агата? Я не ответила сразу. Пыталась подобрать слова, чтобы как-то аккуратнее, не сказать слишком резко, но при этом правильно выдать свою мысль. И в итоге, когда отец делал глоток чая, с самым каменно-серьёзным лицом сказала: — Предохраняться надо в пятнадцать лет-то. Он поперхнулся. Резко. Чай пошёл носом, он закашлялся, зажмурился, что-то хрипло выдохнул. Потянулся к салфетке, не нашёл — вытер рот рукавом. — Мерлин… Агата! — пробормотал он, отдышавшись. А потом уже тише, как себе под нос, — не надо было тебе оставлять те книги. А я молча продолжила есть кашу дальше, при этом разглядывая отца как нечто новое и неожиданное. В голове крутилась мысль: «Он не был готов стать отцом. Не в шестнадцать». Сейчас этому мужчине двадцать пять. Двадцать пять. Какой, к чёрту, мужчина — он ровесник моего тела в прошлой жизни. Парень. Просто парень. И, откровенно говоря, если бы я встретила его тогда — не факт, что восприняла бы всерьёз. А теперь он мой отец. «Жесть, господа. Просто жесть. И куда только смотрел его отец?»

***

В последнее время я всё чаще подмечала, что некоторые клиенты цветочного магазина отца появляются не ради фиалок, ромашек или даже волшебных орхидей, а ради самого Оскара. Точнее, одна определённая клиентка. Та самая странная блондиночка, если быть точной. Она заходила регулярно. Слишком регулярно. Если первое время она смотрела глазами побитого щенка — такими круглыми, трепетными, будто каждый раз напоминала себе, что у её предмета воздыхания есть дочь (и, возможно, жена) — то уже через пару месяцев всё изменилось. Теперь она заходила с лицом уверенного подростка, решившегося на подвиги. Не героические — романтические. Взгляд горел, подбородок вздёрнут, походка решительная. Ей не хватало только плаща, развевающегося за спиной, и фанфар при входе. Она стала постоянно подходить здороваться с Оскаром — бодро, весело, с блеском в глазах. И, что самое удивительное, со мной. Пыталась завести разговоры с отцом — о погоде, о цветах, о погоде, о… снова цветах. И, внимание, опять со мной. Будто я — подруга, советник, доверенное лицо и тайный союзник в её безнадёжной миссии. Она рассказывала что-то Оскару — истории из своей жизни, якобы случайные, но как-то уж слишком удобно в них всё складывалось: и она тоже любит пионы, и тоже обожает читать, и даже один раз в детстве, бедняжка, упала в цветочную клумбу — ну надо же, какая судьба! И, конечно, рассказывала что-то мне. Какие-то забавные анекдоты, глупости из школы, делилась мыслями о магических кремах для лица, даже спросила, не хочу ли я вместе с ней сходить на выставку магических скульптур (и, конечно же, прихватить Оскара). Я, разумеется, вежливо улыбалась, вежливо отказывалась и вежливо думала: «Девочка, ты влюбилась. Без шансов, но влюбилась. Мой тебе совет — я не на твоей стороне». В одном из разговоров узнала её имя — Глория Ламберст. Она говорила всегда мягко, улыбалась много, но манера речи была слишком подростковой. Пару раз даже притаскивала мне магические сладости. Один раз — неудачно: карамелька оказалась с сюрпризом, и я полчаса пугала клиентов, каркая, как ворона. Но в целом она старалась. То с цветами поможет, то какую-нибудь историю расскажет. Вела себя как неуклюжая старшая сестра из одной магической Рождественской сказки. Мило, по-детски, наивно — и, кажется, чертовски серьёзно в своих намерениях. А ещё был тот… другой. Мужчина с тростью. В дорогом плаще, с осанкой, как у человека, уверенного, что он может выкупить здание Гринготтса, если захочет. Волосы — тёмно-русые, манеры — как у аристократа, поведение — как у скользкого депутата. Он появлялся внезапно, всегда один, всегда с каменным лицом. И каждый раз отец, завидев его, мрачнел, как грозовая туча, и без лишних разговоров выпроваживал за дверь. Не очень вежливо. Твёрдо. Мужчина не спорил — просто уходил. Как будто его не прогнали, а он просто сам решил. Вот и сегодня сидела я, как истинный ниндзя, на корточках среди громадных ваз, переставляя ценники на Сияющую гортензию. До конца смены оставалось минут десять, и я наслаждалась последними спокойными мгновениями перед побегом на улицу с альбомом. Никто меня не видел в этом «укрытии». Никто, кроме, как выяснилось, судьбы. Дверной колокольчик звякнул, как всегда — в меру громко, но с какой-то особой нотой, будто предупреждал: осторожно, начинается драма. Я не поднялась. Вряд ли кто-то пришёл за гортензией. Да и отец стоял у прохода в рабочую зону — сейчас сам разберётся. Но голос, который раздался следом, принадлежал явно не покупателю, что пришёл за цветами. — Сколько можно бегать, Оскар. Нам давно пора поговорить. Он был низким, чуть глухим, как у человека, которому не принято возражать. Без крика, но с таким давлением. В помещении будто стало теснее. — Разговора не будет. Уходи. Вот и отец. Ровный, нейтральный, со стальной ноткой. Не грубый — но как будто ставит точку не только в предложении, но и в самом человеке. Спокойствие граничащее с возмущением, выраженное так, будто это просто вопрос кассы и учёта, а не визит человека, которого он, судя по тону, явно не долюбливал. — Ты раньше не был так упрям, — отозвался гость, и по звуку шагов стало ясно, что он не просто вошёл, а стоит теперь посреди зала, — но и такого детского ребячества в тебе не было. Оскар молчал, но я по звуку его шагов я поняла — он рванул вперёд. Быстро. Как будто хотел встать между этим человеком и… и чем? Я, всё ещё сидя на корточках, аккуратно выглянула из-за вазы. О, конечно. Между этим человеком и подсобкой. Где, по его мнению, должна была быть я. Джентльмен в плаще с тростью стоял ровно, как аристократ на приёме у Министра. Он равнодушно прошёлся взглядом по магазину, не столько рассматривая ассортимент, сколько просто отмечая наличие товаров. Смотрел на полки, на витрины, на цветы. И вдруг его взгляд скользнул ниже. Ниже. До самого пола. До меня. Мы встретились глазами. На секунду — долю — в его лице промелькнуло всё сразу. Узнавание, изумление, шок. Что-то глубоко личное, как если бы он увидел призрака. И… боль. Рваная, сжатая. Оскар перехватил его взгляд, проследил за ним, и в следующую секунду увидел меня. Он как будто на миг забыл, как дышать. Поджал губы. Недовольство, досада, напряжение — всё в одном этом простом, но красноречивом жесте. Я, не поднимаясь, всё так же среди цветочных горшков и ваз, в ареоле сияющей пыльцы, уставилась на странного мужчину и спокойно, как будто между нами не электричество в воздухе, а просто… воздух, сказала: — Здравствуйте! Мужчина с тростью всё ещё смотрел на меня — будто не верил. Не верил, что я настоящая, что стою (сижу) тут, среди ваз с гортензиями, что говорю, дышу, смотрю прямо на него. В его лице была эта странная, рваная боль. Оскар молча подошёл и встал рядом со мной, заслоняя собой добрую часть обзора, словно я — не ребёнок, а нечто ценное, что надо срочно спрятать. Он, не повышая голоса, снова попросил: — Уходи. Серьёзно. Сейчас же. Я не собираюсь это больше обсуждать. Тем более при дочери. Уйди. Мужчина медлил. Похоже, ему было тяжело даже просто перевести взгляд обратно на Оскара. А ещё тяжелее — не возвращать его ко мне. Но он всё же заставил себя отвернуться. Почти. — Оскар, — начал он снова, — ну сколько можно? Надо уже поговорить. — Мы всё обсудили. Ты сам сказал, что это был мой выбор, — отрезал отец. — Да, но ты был тогда мальчишкой! Ты доказал всё, что хотел. Ты уже не обязан так упрямо… — Всё, хватит, — перебил его Оскар с усталым раздражением. — Не нужно. Поздно. Уходи. — Возможно, я был неправ… — Не «возможно», — резко, почти безэмоционально. — …но и ты, Оскар, ты тоже вёл себя, как… — Всё. Я сказал. Они говорили коротко, напряжённо, будто на разных языках, но всё равно прекрасно друг друга понимали. Атмосфера сгущалась. Цветы рядом будто увяли от неловкости. Я пыталась не вмешиваться. Честно пыталась. Но… — А давайте вы свои любовные разборки будете на улице устраивать, — не выдержала. — А то вы покупателей отпугиваете. Тишина. Мгновенная. Абсолютная. Оба повернулись ко мне. И оба — с выражением полной, тотальной, совершенного офигевания. Оскар, к его чести, быстрее пришёл в себя. На его лице мелькнула улыбка, грозящаяся перерасти в смех, которую он отчаянно пытался спрятать, отвернувшись и прикрыв рот рукой. А вот мужчина с тростью… нет, он не был готов к такому «высококультурному» высказыванию от ребёнка. Он посмотрел на меня, потом на Оскара, потом снова на меня — как будто я только что в эфире маггловского BBC заявила, что он — инопланетянин и у него антенны под волосами. Наконец мужчина собрался и ровно ответил: — Сейчас здесь нет посетителей. — Ну так из-за вас их и нету, — сладко улыбнулась я и, не вставая с корточек, указала пальцем на дверь. — Выход там, всего доброго! Он моргнул. Один раз. Медленно. И всё. Просто развернулся и ушёл. Ни слова. Ни взгляда. Ни драматичной реплики. Просто… вышел. С каменным лицом, на котором явно отпечатался шок. Или растерянность. Или всё вместе. Я выдохнула. — Ну… — начала я и посмотрела на Оскара. — Это было неловко. Он тихо рассмеялся. Почти беззвучно. Потом посмотрел на меня: — Любовные разборки, Агата? — Ну а что, звучало как из дешёвой драмы. Не хватало только дождя и душераздирающего: «Оскар, я любил тебя всё это время! Не убегай от меня!» — и прижала обе руки к груди, и томно вздохнула. Отец покачал головой, слабо улыбаясь моему абсурду. — Ты же расскажешь мне, что тут сейчас было, да? Отец вздохнул, запустив руку в волосы, но всё же сдался: — Дома, Агата, дома. Я кивнула.