Часть 1

— Что это? — спросил Дин, повертев в руках маленькую коробочку. — Открой, — сказал Сэм. Дин поднес ее к уху и потряс, чтобы узнать, не загремит ли она. Загремела. — Нет, в смысле, в честь чего это? У меня не день рождения, если ты вдруг потерялся во всех знаменательных датах, которые тебе, ботанику, надо запомнить. Сэм слегка улыбнулся. — Назови это подарком на новоавтомобилье. — На что?! — Ну, на новоавтомобилье. Как на новоселье, только для машины. — Чувак, — сказал Дин. — Ты иногда такая девчонка! — Просто открой уже и все. Дин пожал плечами и открыл коробку. Стоило ему заглянуть внутрь, как он поморщился. — Ну? — напомнил Сэм через мгновение. — Что — ну? — Ну — что ты думаешь? Дин поднял на Сэма изучающий взгляд и затем сказал: — Я думаю, что ты девчонка, которой нужно ходить с надписью на лбу «Осторожно, прорва дури, держитесь подальше». Сэм немного погрустнел. — Что? Не нравится? Вытряхнув подарок из коробочки, Дин изучал его в лучах ослепительного полуденного солнца. Они были где-то у черта на куличках, ели фастфуд прямо из бумажной упаковки, сидя на переднем сидении Импалы, на обочине шоссе, что протянулось из Ниоткуда, штат Южная Дакота, в Никуда, штат Монтана. И как раз в этот момент его брат решил превратиться в чокнутую бабу. Покрутив фигурку в руках, чтобы рассмотреть со всех ракурсов, Дин сказал: — Не то чтобы мне не нравилось, Сэм. Я просто не понимаю. — Это клоун, — сказал Сэм так, будто Дин был мало того, что несказанно тупым, так еще и ослеп вдобавок. Дин фыркнул. — Ясен перец, Шерлок, — он потряс фигурку, чтобы придать весомости словам. — Я вижу, что это клоун. Это и был самый что ни на есть настоящий клоун — огромные башмаки, яркий безвкусный грим, всклокоченные волосы, в общем, все как надо. Но не просто какой-то заурядный клоун, а один из тех, что способны свести с ума, вроде Осквернителя из комиксов Спауна или Тима Карри из «Оно», или одного из тех угашенных хорроркор-рэперов из Insane Clown Posse. Он был игрушкой особого рода — для взрослых или для детей, чьи родители не особо обращают на них внимание. Дин вообще-то питал глубокую привязанность к игрушкам, которые до чертиков пугают детей или показывают, насколько близки они к тому, чтобы оказаться последней трапезой ракшаса. Но игрушки, выглядящие как плотоядные клоуны, уж точно не были тем, о чем он страстно мечтал. Как и Сэм, если вспомнить его отношение к клоунам в целом. — Так в чем дело? — спросил Дин. Сэм вздохнул. — Дело в том, что страхи надо встречать лицом к лицу, — сказал он, забирая клоуна у Дина, и убирая прилипшую обертку с подошв огромных ботинок, и затем поставил игрушку на середину панели. Теперь клоун глядел на них с дьявольской усмешкой, как долбанутая версия иконки Девы Марии, которую обычно берут в путешествия. — Так что да, я боюсь клоунов. Но тот ракшас был гораздо страшнее любого из клоунов, которых я когда-либо видел. Так что, полагаю, пора преодолеть мою клоунофобию и идти дальше, — он указал на фигурку, стоявшую на приборной панели. — Поэтому Бозо будет нашим дорожным талисманом. Я полагаю, мы можем написать на нем кое-что на латыни, побрызгать от всей души святой водой, и вуаля, готовый оберег от большого зла, подстерегающего нас на дороге, а не для того, чтобы ты меня чем-то пугал. Сэм уставился на Дина, когда тот ничего не ответил. Дин наблюдал за ним с трудночитаемым выражением лица. — Что? — спросил Сэм после долгого молчания. — Чувак, — голос Дина был тих и устрашающ. — Ты прицепил своего чертова клоуна на мою машину. *** Сэм был за рулем, Дин дремал вполглаза, а клоун на приборной доске наблюдал за ними с выражением, которое было весьма далеко от покровительственного или обещающего защиту. Дин от этого дергался, через каждые несколько минут глядя на сумасшедшую гримасу Бозо, игрушки из коробки детских хлопьев Lucky Charms, и ерзал на сидении, пытаясь развернуться так, чтобы оказаться лицом к окну и смотреть на пролетавшие размытыми пятнами пейзажи. Он позволил мыслям блуждать, глазам — смежиться, и тихое успокаивающее мурлыканье двигателя Импалы звучало для него как колыбельная. Дорога стлалась под колесами, и Дин вспомнил. Там было ужасно — из-за шума, смущения и людей. На улице было ярко и тепло, но как только они зашли под Большой Навес и собственно в палатку, стало прохладно, вонюче, сыро и темно. Дин крепко вцепился в папину руку, пока они проталкивались, и желал очутиться где угодно, только не здесь. Отец посмотрел на него и улыбнулся. — Тебе нравится здесь, дружок? Дин кивнул, хотя вовсе так не считал. Ему тут не нравилось: он был несчастен и хотел домой. Он хотел вернуться к Сэмми. Все, чего он хотел, — это быть с Сэмми, и папа знал это. Но все равно они до сих тут находились, и Дин был уверен, что папа задавал вопрос только чтобы убедиться, что Дин рядом, и дать ему понять, что не потерял его. И Дин был здесь, поэтому он кивнул. Они пришли, потому что папа захотел сюда, а не Дин. Но для папы единственной причиной этого хотеть было желание видеть здесь Дина. Даже если самому Дину это не нравилось, и все это было как-то по-дурацки, тем не менее, все было как было. — Захватывающе, правда? — спросил папа. Дин снова кивнул. Не было это захватывающе, а было вонюче. Здесь везде воняло, было темно и страшновато. А еще громко и все сбивало с толку. И вокруг было столько людей, что по коже ползли мурашки, особенно если кто-то задевал его, врезался или наступал на ноги, потому что они все были высокими и не смотрели, куда идут. И, что хуже всего, он никого из них не знал. Все они были чужими, а незнакомцы могли быть плохими людьми, и папа мог и не подозревать, что они плохие, пока не станет слишком поздно, потому что даже папа не мог наблюдать за столькими людьми разом. Одной рукой почесывая нос и крепко ухватившись другой за папину ладонь, Дин пытался ни о чем не думать. Ни о чем, кроме того, что папа рядом, и только это имело значение. Это — и Сэмми, которого с ними не было, и оттого Дин тоже не хотел тут находиться. — Уверен, что ты немного волнуешься — увидеть слона! — сказал папа, когда они пробивались сквозь толпу, а Дин шел следом за ним. — Не думаю, что ты прежде видел слонов. Они огромные, дружок, и смотри, чтобы они на тебя не наступили, когда пойдут мимо. А тигры, должно быть, потрясающие. Жду не дождусь, чтобы их увидеть. А ты? Папа хотел, чтобы все это звучало весело, поэтому Дин пытался притвориться, что так оно и есть. Хотя на самом деле уж ему-то точно не было весело. Он не хотел смотреть на слона. Даже на тигра не хотел глядеть, хоть и мысленно согласился с папой, что тигры были бы потрясающими, если бы Сэмми тоже мог их увидеть. Но его тут не было, и тигры теряли свою восхитительность, и смотреть на них Дин не хотел. И, конечно, не нужны ему были дурацкие собачки с дурацкими шляпками, которые были нарисованы на плакате вместе со слоном, несколькими клоунами и целой кучей тигров. Но Дину было все равно, и он не хотел видеть ничего из этого. Все, чего он хотел, — это вернуться домой и снова увидеть Сэмми. Единственное, что он хотел сделать, — уйти к Сэмми, увидеть его, быть с ним, сесть рядышком и удостовериться, что Сэмми в порядке, и никто не причинил ему вреда, не сжег его и все такое. — И клоуны, — добавил папа. — Клоуны и вправду смешные. Тебе они точно понравятся, дружище. Они заставят тебя смеяться так, что сопли полетят из носа, обещаю, — он посмотрел на Дина и усмехнулся. Дин кивнул, потому что так хотел папа. Они добрались до свободных мест на галерке, и папа указал на большую арену. — Вон там все и происходит, — сказал он таким тоном, будто проводил для Дина экскурсию, как все устроено в цирке. — Вон тот большой круг, вон там. И видишь те канаты наверху? — он указал пальцем вверх. — По ним люди ходят. Веришь? Они правда ходят по той малюсенькой тоненькой проволоке. А один из них наверняка будет кататься по ней на велосипеде. Я как-то видел парня, который катался на велике по таким штукам, а на плечах у него сидела жена, а его ребенок стоял на одной ножке у него на голове. Представляешь, Дин? Зуб даю, что у него потом чертовски раскалывалась голова — сын весь день на ней простоял, ага. Отец снова на него посмотрел, и Дин кивнул. Арену окружали кирпичи, раскрашенные красным и желтым, и целая куча прожекторов светила на грязный пол внутри круга, и было светло, как днем, а может, даже еще светлее, потому что за границей арены, у сидений было очень темно. Дин изучал это, пока они шли, поражаясь, отчего там было столько огней, и ни одного, где сядут люди. Он отвлекся на разглядывание арены, когда папа свернул налево, чтобы пройти к их местам, а какой-то большой парень с ведерком попкорна в руках протиснулся между ними, а затем и девушка, которая была с ним. И еще два человека, и Дин потерял папину руку, и их разделил еще один человек. Он хотел было закричать, чтобы папа понял, что Дин потерялся, и забрал его, но не мог выдавить ни звука. Он был слишком маленьким, а люди вокруг — слишком высокими, и все они пропихивались внутрь, как будто его вообще не существовало. На секунду он даже подумал, что умрет, — возникло чувство, что его держат под водой, потому что он не мог дышать, а сердце колотилось так сильно, что его стук был единственным слышимым звуком. — Дин! Папин голос прозвучал громко и где-то близко, но самого папу Дин до сих не мог увидеть. Мысль о том, что папа мог пойти искать его в другом направлении, привела Дина в ужас, но он все еще не мог вдохнуть воздуха, завопить или сделать хоть что-нибудь, кроме попыток закричать и вдохнуть побольше воздуха, чтобы не утонуть в давке, где незнакомцы толкали его из стороны в сторону. Кто-то положил руку ему на плечо, и на короткое мгновение Дин подумал, что это папа. Но, когда оглянулся, то увидел незнакомца, высокого, как и папа, но темнокожего и лысого, а еще у него не было бороды, в отличие от папы. Папа ее отращивал, потому что после того случая забывал бриться по нескольку дней, говорил, что так проще и это ненадолго, вот еще немножко, пока все не наладится (если наладится). Этот человек был Дину не знаком, а незнакомцы могли быть плохими. Но он так улыбался, что от его присутствия Дину сразу стало чуть менее страшно. — Погоди-ка минутку, сынок, — сказал он, — твой папа уже к тебе идет. Затем он вытянул руку, что не лежала на плече у Дина, и начал расталкивать людей, приговаривая: — Он вот здесь! Я видел его прямо тут. — Дин! — папа снова закричал, и Дин увидел, что их отделяла лишь пара человек. Парень, который протиснулся первым, до сих пор торчал между ними, и, когда папа сказал ему двигаться шустрее, тот замешкался, поэтому папа просто оттолкнул его, чуть не повалив не землю. После этого все вокруг зашевелились, и сразу же папа подскочил к Дину, поднял на руки и прижал к себе так, чтобы Дин мог обнять его за шею, не чувствуя себя при этом малявкой. — Я здесь, дружок, — сказал отец с небольшой дрожью в голосе. — Я здесь. Я здесь. Дин кивнул ему куда-то в шею, прячась, а папа держал его, как если бы испугался, что почти потерял Дина, так же сильно. Дин слышал, как папа благодарит мужчину, который ему помог, и говорит, что будет должен, а тот улыбался, как и когда Дин его встретил, и говорил папе: — Не стоит благодарности. У меня у самого парочка таких же. Жуть, когда теряешь их из виду, хотя и знаешь, что они где-то тут, в паре футов от тебя. — Затем он положил руку Дину куда-то на спину и сказал: — Хорошо тебе провести время, малыш. Наслаждайся представлением. Дин не оторвался от папиной шеи и не поднял лица от его куртки, но кивнул, понадеявшись, что мужчина это увидел и понял, что Дин его благодарит. Папа нес его, опустив, лишь когда они пришли. Их места оказались в первом ряду, и отец вел себя так, будто им неожиданно очень повезло, будто бы для него это оказалось огромным сюрпризом. Но Дин знал, что это было не так. Он слышал, как на прошлой неделе папа говорил с пастором Джимом о билетах, что они взяли именно хорошие, чтобы Дин все видел как можно лучше. Но даже если бы и не слышал, то все равно знал был, что отец все подготовил, потому что, пока они ехали, он, по меньшей мере, трижды сказал, что им чертовски повезет, если достанутся места, чтобы можно было увидеть тигров, а не просто понюхать их с парковки. Этим папа пытался его подбодрить, пока они сидели, а он бы этого не делал — в смысле, не пытался бы, — если бы не знал точно, где они усядутся. Таким отец и был. И раньше он всегда пытался сделать для Дина даже дурацкие и скучные штуки веселыми и увлекательными. И хотя он всегда делал все по-своему, потому что у него на все была причина, — морпехи, сынок, никогда ничего не делают без причины, даже если и не говорят почему, — папа иногда притворялся, что он тут вообще ни при чем. Как если бы он за всем этим не стоял, ничего не распланировал так, чтобы все случилось словно само собой, произошло по волшебству, везению или божьей воле. Как будто Санта на самом деле не был папой, который сначала купил подарки, а потом переодевался ночью под елкой. Как будто четвертаки, которые появлялись у Дина под подушкой, как только у него выпадал зуб, были не от папы (а еще раньше — не от мамы), а от зубной феи. Или как эти билеты, — разве не круто, разве они не счастливчики, что им так повезло с билетами в первый ряд, — и словно папа не просчитал все до малейших подробностей и не удостоверился, что все сработает от и до, — просто потому, что таким он и был. Но Дин не верил в везение. Как и в волшебство. Или в зубную фею, или в Санта-Клауса. Он верил в отца. И этого было достаточно. Раньше он верил в Бога, но сейчас перестал. Теперь он верил в папу. И теперь он знал. Все, что папа делал и когда притворялся, что ни при чем. Дин собирался ему признаться: сказать, что он знает, что на самом деле это был отец, и правда-правда здорово, что папа притворялся, что это не он, потому что Сэмми, пока не вырастет большим-пребольшим, не должен знать, а должен верить в удачу, волшебство и Бога, по крайней мере, хоть еще немножко, — но он не хотел говорить это прямо сейчас. Прямо сейчас он не хотел ни с кем ни о чем разговаривать. Он вообще не хотел говорить, даже с папой, и ни слова не вымолвил после того самого случая. Он не знал, почему. Просто так было. Можно даже сказать, что он почти не мог говорить, и не говорил. А отец его не заставлял. Потому что он и таким бывал. Он знал. Он понимал. — Эй, дружище, будешь арахис или попкорн? — спросил папа. За ними стоял какой-то парень с лотком, уставленным едой, и папа вытащил бумажник, глядя на Дина с широкой усмешкой. Он не думал, что Дин знает и понимает достаточно, чтобы распознать фальшь. Но Дин знал. Он понимал. — Что думаешь? — подтолкнул его отец, когда Дин никак не отозвался, ни на что не указал и не кивнул. Дин пожал плечами. Ему было вообще все равно. На самом деле, он вообще ничего не хотел. Он не проголодался и не желал тут находиться, а только хотел домой, к Сэмми. Вот что ему было надо. Вернуться домой, к Сэмми. — И раз, и два, и три… Попкорн! — сказал папа. — Это тебя расшевелит, дружище? Дин снова пожал плечами. Все равно. Ему было совершенно все равно. Отец купилкупил два огромных ведерка себе и ему. Затем, подумав, добавил к заказу пакет арахиса, просто на всякий случай. — Никогда не знаешь, что понадобится, чтобы подкупить слона, — сказал он Дину, когда парень с подносом отошел. — Готовым стоит быть всегда. Дин кивнул и взял арахис, потому что папа протянул ему пакет, и поел попкорн, потому что папа купил ведро для него. Все время, что они сидели в ожидании, пока другие люди займут места и начнется представление, и ели попкорн, отец делал вид, что ему невероятно тут нравится, и будто бы он ни разу не ходил в цирк, хотя уже дважды обмолвился, что раньше здесь бывал. Словно никогда не видел ничего более забавного и захватывающего, чем этот темный шатер и пахучие штуки в нем. Он тыкал пальцем, как если бы видел впервые слона, клоуна или лошадей с большими султанами на головах. Он рассказывал Дину о трапеции, дрессировщиках львов и каком-то типе по имени Пити Барни Бейли или как-то так. Он сказал, много людей думают, что три кольца лучше, чем одно, но самому ему одно кольцо нравится больше, потому что с тремя столько всего происходит, что в итоге ты пропускаешь больше, чем увидел. А потом он указал на парня на ходулях, как если бы ни разу в жизни не бывал в цирке, и он проделывал это, как если бы думал, что Дин не знает, что он тут был,но Дин знал, потому что иначе как бы папа узнал, три кольца ему нравятся или одно. Дин слушал, что говорил ему отец, но ему было наплевать. Единственное, о чем он волновался, это сколько еще осталось до начала представления, ведь чем быстрее начнется, тем быстрее все закончится, а потом они смогут уйти домой и снова быть с Сэмми. Потому что Дин хотел только этого, вернуться домой и быть с Сэмми. — Жду-не дождусь, чтобы увидеть тигров, — повторил папа, утащив попкорн из пакета Дина, чтобы подбросить его и поймать прямо ртом. — А ты, Дин? Бьюсь об заклад, тигры будут потрясающи, а? Даже поверить не могу, как сильно мне не терпится их увидеть. Но Дин мог сказать, что папа только он прикидывался, будто ему не терпится кого-то увидеть, будто никогда не был в цирке. Когда отец не притворялся, а в самом деле был чем-то увлечен и весел, он не улыбался так много и не разговаривал с Дином, словно тот был младенцем, которого надо развлекать каждую секунду. Он переигрывал только потому, что слишком сильно хотел развеселить Дина. И Дин старался сделать вид, что ему весело, что тут увлекательно и ему хочется здесь находиться. На самом деле, конечно, это было не так. Но он не хотел, чтобы папа об этом узнал, поэтому приходилось давиться попкорном. Когда представление наконец-то началось, свет погас, и в шатре стало очень темно. Дин заерзал в кресле, оглядываясь и гадая, нет ли здесь монстров, которые идут по их души, а папа сейчас не сумеет увидеть их. Ему хотелось, чтобы свет вновь включили, прямо сейчас, и даже почти сказал об этом папе. Но когда он прижался к нему, чтобы сказать, отец взглянул на него и широко улыбнулся, как если бы на минуточку стал и вправду счастлив, а не притворялся. И Дин ничего не сказал. Вместо этого он скользнул к папе, сев очень-очень близко, чтобы спрятаться за ним как в убежище, чтобы, если вдруг где-то там взаправду притаились чудовища, они его не увидели. Папа обнял его, как будто в этом не было ничего такого, будто не знал, что Дин прячется, и самую малость его стиснул, словно пытаясь сказать: «Только мы с тобой, дружок» или «Не волнуйся, Дино, я напинаю любому, кто попытается с нами связаться». И от этого Дин почувствовал себя лучше. Не в абсолютной безопасности, но получше. По меньшей мере, папа тоже обратил внимание на темноту и был не настолько увлечен показыванием слонов Дину, чтобы не задуматься, что может там таиться и как близко может подобраться, пока они его не увидят. Или не услышат. Или не почуют. Потому что иногда такое случается. Если не следить за тьмой, иногда что-то может появиться из нее, подобраться близко-близко и сжечь тебя. Сначала вышли лошади с султанами на головах, потом слоны, затем акробаты, после еще лошади, на этот раз совсем маленькие, с собачками в дурацких шляпках, которые сидели у них на спинах и делали дурацкие трюки. Отец обнимал Дина и шептал на ухо подробности, которых не знал парень в большой черной шляпе и с микрофоном. Например, что слоны могут переговариваться, даже если находятся в милях друг от друга, но у них такие низкие голоса, что люди их не слышат, а их хоботы — это не только носы, но и губы, и могут поднимать вещи с земли, прямо как пальцы, потому что в одном только хоботе целая куча мышц, больше, чем у человека во всем теле. И что все собаки, даже те, маленькие, что носят шляпки и выделывают дурацкие штуки, происходят от волков, потому что давным-давно волки были единственными собаками. А некоторые из тех собак в дурацких шляпах такие маленькие, потому что их вывели для охоты на крыс, — и это хорошо, ведь крысы гадкие, и они прогрызают даже металл, понимаешь, — и те песики были такими мелкими, что могли влезть прямо в стены за крысами, и именно так крыс и ловили, пока люди не надели на этих собачек шляпы и не заставили вытворять всякое. Отец много чего знал, и как только погасли огни и представление началось, он забыл, что надо притворяться, будто ему невероятно интересно, и стал вести себя почти как обычно, рассказывая Дину обо всем, потому что это на самом деле было интересно, а не оттого что, как он думал, так надо. И он так и сыпал шутками. Смешными-пресмешными, про нелепые собачьи шляпки, или про акробатов, которых будет качать, если они вздумают пройтись по земле как нормальные люди. И какой шум поднимется, если один из слонов вдруг наступит на кого-нибудь из тех собачек, и если это произойдет, то он, конечно, надеется, что не напротив их мест, потому что он точно не станет все это убирать. И из-за этого — из-за того, что отец разговаривал с ним нормально, а не пытаясь развеселить изо всех сил, — Дин бросил так сильно тревожиться о чудовищах, которые могут крыться в темноте. На самом деле он перестал о них беспокоиться настолько, что, к тому моменту, как арена в центре шатра наполнилась клоунами с волосами всех цветов радуги, белыми лицами и красными круглыми носами, почти забыл, что они могут быть рядом. Клоуны выделывали самые глупые штуки, но они и вполовину не были так смешны, как то, что говорил о них папа. Дин немножко улыбался, даже глядя на них, но больше все-таки из-за папиных разговоров. Потому что клоуны были довольно простоватыми, и все, что говорил отец, стоило ему начать дурачиться, делало все их кривляния еще более тупыми, и это было еще смешнее, по меньшей мере, для Дина. Например, из клоунов, который пытался поймать долларовую монетку, а другой, стоило первому нагнуться, каждый раз отдергивал доллар за веревочку. Он был совершенно отстойным, поэтому, когда он повторил это в третий раз, отец нагнулся к Дину и сказал, что вон тот парень из тех клоунов, которым можно показывать одну и ту же дурацкую шутку, и каждый раз он будет смеяться как в первый. Дин подумал, что это довольно забавно. Ну и правдиво тоже. Потом папа сказал, что клоун, который дергал за веревочку, из тех, кто все время будет дурацки шутить, даже если в этом не будет никакого смысла, просто потому что он таков. Дин над этим посмеялся, а затем захохотал еще сильнее, когда папа рассказал именно такую шуточку как пример. Ему даже не нужно было притворяться, будто он смеется взаправду, потому что это было та-а-а-ак идиотски, что он поверить не мог, что папа в самом деле это сказал. В голову даже пришла мысль, что, возможно, он придумал шутку прямо сейчас, настолько глупая она была, а папа иногда вел себя именно так, если хотел развеселить Дина. Некоторые из клоунов теряли ботинки, другие — штаны, и папа снова наклонился к нему и сказал, что его не предупреждали, что тут будут голые клоуны, а то они бы не пришли, и Дин расхохотался. Потом они доставали всякие штуки из рукавов, как будто никто не знал, что они засунули все еще до начала представления, и думал, что это магия или что-то такое же глупое. А папа сказал, что до Сэмми им ой как далеко, потому что Сэмми мог портить подгузник так долго, что вы бы поклялись, что это самая что ни на есть настоящая магия, — иначе как в таком маленьком мальчике столько всего умещается. Дин смеялся почти до слез: отец был чертовски прав, потому что Сэмми точно владел такой магией, мог делать это все очень долго и в придачу испачкать подгузник, стоит только папе его поменять. Вот прямо через секунду после, будто знал и делал это нарочно. Один из главных клоунов увидел, как Дин хохочет над папиными шутками о Сэмми, ткнул в него пальцем и притворился, что тоже смеется, — ну или что у него вдруг разболелся живот, как подумалось Дину, когда он увидел клоунские кривляния. Поэтому он вообще не обратил на это внимания, ведь папа все еще говорил про Сэмми, что он уверен, что Сэмми знает, когда ему надевают чистый подгузник, и ради таких специальных случаев он кое-что приберегает, — и Дин считал точно так же, что делало шутку в два раза смешнее, чем думал папа. И он слушал папу вместо того, чтобы следить за клоуном, который подобрался к ним совершенно незаметно. Клоун обогнул всю арену, а Дин этого не заметил — так сильно смеялся, — пока тот не подбежал к прямо ним вприпрыжку на своих дурацких огромных башмаках и не упал плашмя напротив них. Он приземлился так близко, что пыль, поднятая им, попала Дину в нос. Это удивило его и испугало, стоило ему осознать, что клоун подобрался незамеченным. Но когда клоун грянулся оземь и Дин отпрянул, перестав смеяться, как будто кто-то выключил рубильник, папина рука обняла его крепче, словно давая понять, что все в порядке, он заметил, и все хорошо. Но Дин все равно перестал хохотать. И не начал, стоило даже клоуну вскочить и начать, подскакивая, отряхиваться, как собака, потому что до этого смеялся-то Дин над папой, а не над клоуном. Он не улыбнулся, стоило клоуну начать высыпать горы пыли из башмаков — будто бы никто не знал, что он сначала положил ее туда, чтобы вытряхнуть сейчас и рассмешить невнимательных детишек и заставить их чувствовать себя по-дурацки. И, главное, Дин не захихикал, когда клоун вытащил огромную метелку для пыли из кармана и начал стирать ею пыль с себя, с папы и, наконец, с Дина. Папа засмеялся, а Дин нет. Он просто отодвинулся от метелки и сильнее вжался в папу, уставившись на клоуна и мечтая, чтобы тот куда-нибудь ушел. Но клоун так же обмахивал его, каждые пару секунд глядя на толпу с широко открытым ртом, словно думал, что обмахивать Дина так уморительно, хотя Дин-то точно этого не хотел; словно это было самым забавным из всего, что этот клоун делал, и таким смешным, что он еле мог это вынести. И люди смеялись, как если бы тоже считали это смешным. Но Дин не смеялся. Он попросту больше уже не хотел. Клоун был не забавным, а глупым. И у него не было никакого права смеяться над ним или над папой, хотя Дин был совершенно точно уверен, что смеются все-таки над ним самим. И он еще сильнее уверился в этом, когда клоун вытащил цветы из другого кармана, огромные и пружинящие, слишком большие, чтобы запросто поместиться там, по мнению Дина, и попытался заставить Дина их взять. Но Дин бы этого не сделал, потому что он не девчонка, и не собирался позволять какому-то там клоуну насмехаться над ним, дав эти дурацкие вихляющиеся цветы и сказав этим, что он девчонка. Тогда клоун попытался отдать их отцу, и тот взял! Дина это очень взбесило, потому что теперь девчонкой обозвали папу, и это было не просто хуже, чем если бы так назвали его самого. Нет, это было абсолютно, невероятно идиотски. Совершенно. И ни капельки не смешно. Должно быть, папа понял, о чем он думает, потому что несмотря на то, что клоун стоял прямо перед ними, и на них светили все юпитеры, и все в этом дурацком шатре глазели на них, он склонился и шепнул Дину в ухо, что ни за что не взял бы цветов, если бы клоун вытащил их не из кармана, а из задницы. И Дин захохотал, сам того не желая. Клоун захлопал в ладоши, словно Дин засмеялся благодаря ему, и все зааплодировали вместе с ним, соглашаясь, хотя рассмешил Дина папа. А потом клоун заговорил с ним, как если внезапно решил подружиться, хотя уже и без того заставил Дина почувствовать себя дураком за невнимательность и обозвал его девчонкой, думая, что Дин захочет букет глупых пружинящих цветов. Он задавал целую кучу вопросов, но отвечал на них только папа. Все смеялись от того, что спрашивал клоун, а потом — от папиных ответов. Только не Дин. Он просто сидел и смотрел, крепче сжимая папину руку и надеясь, что клоун сгинет, и представление скоро закончится, и они наконец смогут вернуться домой, к Сэмми. Он просто хотел домой к Сэмми, больше, чем когда-либо. Все, чего он хотел, — это отправиться домой к Сэмми, и сейчас он желал этого в два раза сильнее, чем раньше. А потом клоун заговорил с ним, именно с ним, а не с папой. И продолжал болтать, задавая еще больше глупых вопросов и ожидая, что Дин на них ответит. Но Дин не стал этого делать. Он ничего не говорил, даже когда клоун спросил, как его зовут, — особенно когда клоун спросил, как его зовут, — или сколько ему лет, или откуда он, есть ли у него братики или сестрички, и папа ли это или просто какой-то громила, которого он купил в буфете, потому что они очень похожи друг на друга. Папа пару раз ответил за него, сказав, что его зовут Дин, ему пять лет, и он больше человек дела, чем слова. Он даже рассказал про Сэмми, что тот остался дома, потому что боится клоунов, но Дин не из таких, он не боится ничего, ведь он старший брат. Папа опять переигрывал и говорил с клоуном, как если бы тот был ребенком (вместо Дина). Но говорил. И говорил про Сэмми! Удивленный и смущенный Дин уставился на отца, рассказывавшего этому чужаку про Сэмми, и не только ему, но еще и каждому незнакомцу в целом шатре. Папа широко улыбнулся, давая Дину понять, что все в порядке, пытаясь притвориться, что весь мир — это отличное, забавное и интересное место, и не о чем тут беспокоиться, но Дин этому не поверил. Он знал. Они оба знали. Когда клоун попытался взять Дина за руку — ту, которой не держался за папу, — и оторвать его, Дин попросту запаниковал. Он вырвал руку и отвел ее подальше от клоуна, параллельно забираясь к папе на колени, и сердце его билось так сильно, что становилось трудно дышать. Но в этот раз папа был на стороне клоуна. Он поднял Дина и поставил на ноги, а потом сказал, что все хорошо, ему нужно пойти с клоуном и сделать все, что тот ему скажет.Когда Дин поглядел на него, не веря своим ушам, папа склонился и, глядя ему прямо в глаза, повторил: «Все в порядке, Дин. Иди с ним. Будет весело». Он сказал это непринужденно и даже улыбался, но это был приказ, и Дин знал. Он понял по папиному тону, что это приказ, и приказ требовал от Дина пойти с клоуном и сделать все, что тот ему скажет. — Давай, Дин, — сказал папа. — Обещаю, я никуда не уйду. Все в цирке захлопали, и папа тоже, кивая ему так, будто все в порядке, но на самом-то деле все было не так. А потом клоун взял его за руку и увел от папы, пока тот просто смотрел им вслед. Центр арены был освещен так ярко, что Дин ничего не видел. Казалось, что на него направлены тысячи прожекторов, и все, что было за пределами света, делалось чернильной тьмой. Стоило ему ступить на желто-красную ограду арены из кирпичей, как Дин потерял отца из вида, но папа сказал ему идти, поэтому он пошел. Клоун заставил встать его посередине круга и всем поклониться, что Дин и сделал. Но только потому что об этом просил папа, и нужно было делать, что скажет клоун. А тот заставил Дина немного повернуться и снова поклониться, и еще, и еще, и снова, пока он не поклонился стотыщмильонов раз и не потерял окончательно место, где сидел папа. Наконец клоун разрешил ему закончить поклоны и отпустил его руку. Дин подумал, что уже может идти, и пустился прочь изо всех сил. Но это была ловушка. Стоило Дину побежать, как в ту же секунду клоун рванул за ним и схватил за плечи. Он заставил его вернуться на середину арены, пока все покатывались со смеху с того, что Дин решил, будто может убежать, но не тут-то было. И поэтому он чувствовал себя глупо, потому что не увидел обманки, и это сводило с ума: клоун обманул его, зная, что он хочет к папе настолько сильно, что не будет так внимателен, как следовало бы. И, вероятно, это поставило и папу в неловкое положение: его сын был таким глупым, что не увидел обмана, тем более настолько очевидного, что догадались все, кроме него. От таких мыслей Дин залился краской и захотел пнуть клоуна под колени так сильно, чтобы у того ноги отвалились. Только этого он и заслуживал за то, что выставил Дина дураком и заставил папу покраснеть за такого сына. Когда клоун выпустил его из рук во второй раз, то здорово повеселился, заставляя остаться. Он указывал на Дина пальцем и говорил: «Стоять!», затем отходил на пару шагов и быстро оборачивался, как если бы считал, что Дин слишком глуп, чтобы понять, что его еще не отпустили. Все взрывались хохотом, поэтому клоун снова делал еще два шага и опять поворачивался. Все снова смеялись, а некоторые даже хлопали. А клоун проделывал это еще раз, и люди все смеялись и смеялись. Дин дрожал от унижения, когда клоун перестал насмехаться над ним, пытаясь заставить его уйти с арены, и начал давать ему подержать разные вещи. К этому моменту Дин уже не вполне ясно осознавал, что происходит, поэтому брал все, что ему давал клоун, даже не пытаясь понять, что именно делает или почему. Клоун вручал ему что-то, затем отбирал и давал взамен еще что-то, а затем забирал и возвращал первый предмет. И все умирали от смеха. Дин не совсем понимал, отчего они смеются, но знал, что это как-то связано с тем, что и как клоун делает. Потому что он подавал ему все эти штуки совсем не как папа, когда они вместе чинили Импалу и Дин был сержантом-помощником. Наоборот, клоун обращался с ним, словно Дин был рабом, не пригодным ни для чего другого, кроме как держать кучу барахла. И когда клоун кидал ему что-то, то делал это с таким видом, будто Дин даже этого не может нормально сделать, а иногда даже размахивал вещами у него перед глазами до или после того как отнять. И чем больше Дин вздрагивал, тем сильнее смеялись в зале. Он оцепенел и продрог до костей, но держал все, что бросал ему клоун, потому что так сказал папа. Потому что папа отправил его с клоуном и сказал делать все, что прикажет клоун, и Дин слушался. Но он не хотел этого. Когда клоун снова забегал вокруг него, то заставил сначала идти в один конец арены и держать там одно барахло, а потом — в другой и уже что-то другое. И все это время он метался по арене и вытворял нечто, чего Дин не понимал, ведь в голове у него уже все перепуталось, и чем больше он старался разобраться, тем сильнее запутывался. Он даже споткнулся, когда клоун вел его к центру арены, но тот поймал Дина до падения, поставил на ноги и потрепал по голове. Люди покатились со смеху, а потом захохотали еще сильнее, когда клоун начал спотыкаться на ровном месте через каждые три-четыре шага, на этот раз передразнивая Дина, а не просто путаясь в огромных дурацких башмаках, как раньше. Сердце Дина сумасшедше билось, раза в два быстрее, чем обычно. Казалось, что он навсегда останется на арене, но клоун все никак не отпускал его назад к папе. Клоун все приказывал ему что-то делать, и Дин все выполнял, потому что так сказал папа. Но расслышать что-либо становилось все сложнее и сложнее: в ушах нарастал шум, будто сломался включенный телевизор. К тому времени, когда это жужжание усилилось настолько, что он уже даже не слышал и не понимал, что ему говорит клоун, голова у него болела так сильно, словно стала воздушным шариком, который слишком сильно надули, и он вот-вот лопнет. И так и случилось. Все просто лопнуло. Дин даже не понимал, что двигается, пока не споткнулся о разноцветные кирпичики, ограждавшие арену, и не упал вперед, ободрав колени и ладони. Он прикусил язык и вывихнул локоть, но снова вставал почти сразу же, чтобы найти папу среди моря незнакомых лиц, которые уставились на него с трибун прямо за кирпичами и кругом слепящего света. Но Дин не мог его найти. Он не находил отца. Шум в ушах усилился настолько, что у него закружилась голова, он едва идти, какое уж там бежать, но все же он побежал, запинаясь, вдоль первого ряда, отыскивая отца, пытаясь разглядеть его в лицах на третьем-четвертом рядах. Вдруг он пересел или ушел в туалет, или пошел в буфет за арахисом, чтобы потом приманить им слонов. Дин замерз так, что его трясло. Во рту отчего-то был привкус крови. Он уже не чувствовал пальцев на ногах, а голова болела столь сильно, что едва можно было терпеть, но он продолжал идти и искать. Он падал снова и снова, и опять, но даже когда растянулся на земле в третий раз, все равно поднялся. Ему нельзя сдаваться. Он должен найти папу. Но папа исчез. Он смотрел всюду, но видел лишь незнакомцев. Искал того лысого дядю, который раньше ему помог, но и его не мог найти. Все места до единого были заняты чужими людьми, которые глядели на него, некоторые что-то ему говорили или смеялись над ним, или даже пытались выбраться, чтобы подхватить его, если он потеряет сознание. Он слышал, как где-то сзади топочет клоун, чтобы уволочь его на арену, поэтому прибавил ходу, отчаявшись, что найдет отца первым, что доберется до него, чтобы папа его защитил и не бросил. Его сгребли чьи-то руки, подбросил в воздух, и Дин завопил. Он кричал, пинался, дрался и выдирался. Извивался всем телом, но его не отпускали и не ставили на землю. Он еще усерднее запинался и громче завизжал. Он не хотел снова на арену и оставаться с клоуном. Все, что ему было надо, это всего-навсего быть с папой. Он пронзительно заорал, выкрикивая: «Папа!» и зная, что его услышат и помогут. Молясь, чтобы папа его услышал, чтобы он вообще еще мог его слышать, что его еще не забрали, не забрали и не сожгли. Дин метался так, словно от этого зависела его жизнь — папина жизнь, — но с клоуном ему было не справиться, тот был слишком силен. Он крепко его ухватил, прижав руки к своим бокам, и Дин уже не мог пинаться. Ему оставалось лишь извиваться, кусаться или щипаться. Он совершенно ничего не мог сделать, кроме как кричать во тьме удушающих объятий клоуна. Поэтому и верещал без остановки. — Дин. Это был папин голос, прямо в ухе! Потрясение от самого этого звука словно охладило воспаленный разум Дина. — Дин. Перестань, Дин. Хватит. Дин перестал. Он перестал кричать, пинаться, вырываться, дышать. Застыл неподвижно в руках клоуна, ничего не делая, ожидая лишь, что папа его найдет. Веря, что папа его найдет. — Дин. Я тут, дружок. Я с тобой. Я рядом, Дин. Я с тобой. — Снова папин голос почти в самом ухе. Руки клоуна несколько разжались, позволив ему чуть-чуть двигаться и дышать. Дин не шелохнулся. Он лишь ждал, пока папа его найдет. — Это я, Дин. Я с тобой. Я тут, малыш, я рядом. Это я, Дин. Слышишь? Это я. Давай, дружочек, открывай глазки. Это я. Я с тобой, Дин, это я. Это я. Дин и не знал, что глаза у него были закрыты, пока не открыл их. К его лицу прижалось что-то теплое и мягкое и пахло папой. Не клоуном, а папой. — Это я, Дин. Вот так, дружок, вот так. Не закрывай глаза. Это я. Я с тобой. Это я. Дин моргнул. Он сфокусировался на знакомой фланелевой рубашке красного цвета, вдыхая привычный запах папиной кожаной куртки. Только тогда он понял, что держал его вовсе не клоун, а папа. Папа был здесь, он его не бросил. Папа его не бросил. Папа его не бросил. — Я с тобой, Дин, — сказал папа прямо в ухо. — Тс-с-с-с-с. Я с тобой, дружище. Я с тобой. Это я, дружок, я с тобой, с тобой, Дин. Слышишь? Я с тобой. Высвободив руки из папиной хватки, Дин обвил ими папину шею и обхватил его ногами. Он изо всех сил вцепился в папу, пряча лицо у него на плече, зарываясь руками в его поношенную куртку и засовывая их так глубоко, что они бы наверняка сломались, если бы кто-нибудь вздумал оторвать Дина от папы. Он чувствовал папины руки у себя на спине и плечах и знал, что это именно папины руки, они и ощущались именно как папины. — Не бросай меня, — прошептал Дин. Это были первые слова, которые он произнес с той ночи, когда умерла мама, и он повторял их снова и снова, и снова: — Не бросай меня, пап. Не бросай. Не бросай. — Все хорошо, дружок, — сказал папа. — Я с тобой. Я с тобой, Дин, с тобой, я здесь. Я никуда не ухожу. Я с тобой, Дин. Я с тобой… *** Дин рывком вынырнул из воспоминаний, разбуженный судорогой, от которой поперхнулся, начал кашлять, задыхаться. Он до сих пор ощущал запах папиной куртки и как руки отца сжимали его спину. Сэм, хмурясь, уставился на него. — Ты как, в порядке? Все еще чувствуя тепло отцовской груди у себя на щеке, слыша его голос, шепчущий в ухо, дезориентированный и сбитый с толку Дин быстро и дико огляделся. — Дин? Просыпайся, дружище. Ты засыпаешь. Вставай. Возвращаясь к настоящему, Дин сел и потер лицо обеими руками. Он прочистил горло, кашлянув, и затем еще раз. — Да, — наконец выдавил он после долгого молчания. — Да, я в порядке. Закрыв руками лицо, он защитился и от дневного света, размеренно вдыхая и выдыхая воздух, пока дыхание не стало чистым, без хрипов, пока он не услышал мурлыканье двигателя Импалы сквозь гром собственного сердцебиения. Через несколько минут он с силой провел ладонью от глаз к губам и горлу. Он поскреб ключицы, затем поднял руки, взъерошив волосы, и почесал голову. Наконец он посмотрел на Сэма, слабо усмехнувшись. — Надо же, — сказал он. Морщинка на лбу Сэма стала глубже. — Кошмар? — спросил он, когда Дин ничего не добавил. — Нет, не совсем. — А что тогда «совсем»? Дин моргнул несколько раз, потряс головой, чтобы прояснить мысли, и проговорил: — Такая телочка снилась! Очень горячая, активная и… гибкая, если ты понимаешь, о чем я, — а ты понимаешь. — Ха-ха, — бросил Сэм. — Я серьезно. — Я тоже не шучу. Трое на одного. Хочешь подробностей? — Я серьезно, — повторил Сэм. Дин снова прочистил горло, вытер рот ладонью и опустил глаза, не в силах выносить взгляд брата. — Да, я знаю. Прости. Нет, я в порядке. Я не уснул. — Ты храпел, Дин! — Неправда. — Храпел-храпел. Дин встряхнулся, подыскивая подходящий аргумент. — Ладно, я храпел. Как скажешь, чувак. Мы где? — В дыре какой-то. — А можно поконкретнее? — Разумеется. Где-то между хрен знает где и черт пойми чем. Что тебе на самом деле снилось, когда ты спал невзаправду? — Притормози перед следующим городом, — сказал Дин вместо ответа. — Я проголодался, и теперь моя очередь вести машину. — Я могу порулить еще пару часов, — проговорил Сэм. Дин бросил на него нетерпеливый взгляд. — Хорошо, тогда скажу по-другому. Это моя машина и моя очередь вести. Обеспокоенный Сэм не отрывал от него взгляда. — Ты уверен, что в порядке? Ты выглядишь, будто призрака увидел или какого-нибудь ракшаса. Снова почесав голову, Дин пожал плечами и немного выпрямился. — Ха. Здорово ты выразился. В моем невзаправдашнем сне за мной гнался клоун. Огромный страшный зловещий болван. И выглядел вот как этот вот, — он жестом указал на маленькую фигурку клоуна, застывшую на приборной панели Импалы. Сэм засмеялся. — Правда? — Ага, правда. — Когда они проезжали мост над вялой и грязной речушкой, Дин потянулся и резко сорвал фигурку клоуна с торпеды, швырнув ее в полуоткрытое окно. Она прочертила дугу в прозрачном воздухе и исчезла. — Эй! — вскинулся Сэм, пока Дин закрывал окно. — Какого черта ты это сделал? Дин пожал плечами. — Я ненавижу клоунов, — просто сказал он. — Ты… что? — Ненавижу клоунов. Это признание застало Сэма врасплох. Он какое-то время изучал Дина, и его лицо выражало смесь недоверия и недоумения. — Да? — наконец проговорил он. — Ага, именно так. Слушай, вот как думаешь, почему ты боишься клоунов? — Ну… Не знаю. Никогда над этим не задумывался, просто боюсь и все. — Что? Ты что, думаешь, что уже родился таким? — Нет. Я имею в виду… Я правда никогда об этом не думал. Наверное, потому что они жутковато выглядят. Ну и все эти благотворительные дома Рональда Макдональда в Небраске. Дин покачал головой. — Нет, ты боялся их задолго до этого. — Правда? — Ага. Приходил в ужас при виде них. На самом деле, вся эта фигня с Рональдом Макдональдом потому и случилась. Сначала ты задергался, потом он вспылил, а после этого все наделали глупостей. Но ты завелся первым, хотя он только улыбался тебе и ничего больше и не делал. — Получается… Ты говоришь, что боязнь клоунов у меня с рождения? — рискнул Сэм. Дин усмехнулся. Массируя ладонью лоб, он ответил: — Неа. Хоть ты и родился страшненьким, Сэмми, не думаю, что ты боялся клоунов с самого начала. Скорее всего, я заставил тебя их опасаться. — Правда? Как? — Не знаю даже. В смысле, папа ничего так, да и мама была красавица. И, черт возьми, вот взгляни только на меня, и увидишь, какой шикарный генофонд у Винчестеров… — О, очень смешно, Дин, — перебил Сэм. — Прямо со смеху помрешь. — Эй, ты сам спросил! — Как ты заставил меня бояться клоунов? — настаивал Сэм, игнорируя дуракаваляние брата. Дин пожал плечами. — Ты был повторюшкой и хотел быть, как я, когда вырастешь — офигенный выбор, кстати, — а я не любил клоунов, — Дин едва заметно улыбнулся. — Должно быть, я пару раз сказал тебе об этом. Ну или пару сотен раз. — ТЫ боялся клоунов?! — Сэм расплылся в удовлетворенной ухмылке до самых ушей. — Не боялся, — поправил Дин. — Ненавидел. Есть разница. — Да-а-а? Какая же, скажи на милость? — Скажи на что? — выражение лица Дина было откровенно глумливым. — Это что еще за напасть, «скажи на милость»? Типа «Промолвите?» или не «Напьемся ли чая с пирогами»? — Скажи на милость, — повторил Сэм. — Иными словами, хватит уже, зараза. — Как бы так сказать, заучка, — легко подхватил Дин. — Ненависть — это преимущественно мужская эмоция. А вот бояться — это для девчонок. Просто прочувствуй разницу между тобой и мной, — он указал на себя: — Мужская. — И затем на Сэма: — Девчачья. Теперь усек, как это? Сэм расплылся бы в еще более широкой улыбке, — но, по правде сказать, это было абсолютно невозможно. — Ага, усек, — сказал он. — Ты боишься клоунов. Большой и страшный Дин боится клоунов в париках и белилах. Дин закатил глаза. — Как скажешь, чувак. — Он хрустнул шеей, затем снова расслабленно откинулся на спинку сиденья. — Если я опять усну невзаправду, разбуди меня, когда будем подъезжать к городу. — Думаю, следующим городом будет Клоунсвилль, — сказал Сэм. — Или Бозо-сити. Я их путаю временами. — Обхохочешься, — бросил Дин, не открывая глаз. — Ты такой юморист, я аж смеяться иногда забываю. — А что там про встречать страх лицом к лицу? — спросил Сэм. — В смысле, даже я был готов посмотреть в глаза чудовищ. А как насчет тебя, старший братец? Дин не открыл глаз. Он все еще ощущал запах папиной куртки, чувствовал его руки у себя на спине, когда папа нес его из цирка к солнцу, обещая, что никогда его не бросит, что этого не должно было случиться. Что этого никогда не случится, и чудовища его не схватят. — Богом клянусь, Дин. Я обещаю, что не брошу тебя, сынок. Обещаю. — Ага, — тихо сказал Дин. — Что я там говорил? Смотреть в лицо своим страхам? Переоцененная чушь. Иногда для страхов есть причина. И хоть завстречайся ты этих страхов, не поможет. Вообще никак. На самом деле, это только показывает, что правильно ты первым делом боялся. Широкая улыбка на лице Сэма увяла, когда Дин помрачнел и нахмурился — Мы все еще говорим о клоунах? — спросил он. Дин не ответил. Прислонившись к двери Импалы, закрыв глаза и вспоминая папино обещание, такое же свежее в его памяти, как и тот пожар, что унес жизнь мамы, он притворился, будто спит, хотя сна не было ни в одном глазу.