3. Период первый

      [Год назад]              — Это… всё.              Гермиона опускает взгляд. Сил на то, чтобы посмотреть друзьям в глаза не остаётся. Тишина давит, Гарри с Джинни молчат. И она готова поспорить, что они сейчас переглядываются, решая, кто скажет ей об этом первый.              Поттер выдыхает.              — Вам не нужно было сходиться, — тихо говорит он. — Мы говорили, что из этого ничего не выйдет.              — Нам очень жаль, милая, что вы расстались. Но, наверное, это к лучшему.              Джинни обнимает Гермиону за плечи и прижимается щекой к её виску. Начинает раскачивать, словно она — маленький ребёнок, впавший в истерику из-за какого-то глупого запрета. Только теперь запрет на Драко. Не думать, не сожалеть. Не любить.              Она думала, что слёз не осталось ещё в первую ночь, которую она провела одна. В пустой постели, пропитанной её собственным бессилием. Но сейчас они градом скатываются по щекам, увлажняют шею и оставляют пятна на светлой футболке.              — Гермиона…              Жалость в голосе Гарри давит. Гермиона поднимает голову и смотрит на Поттера, безмолвно умоляя его не продолжать.              Она больше не хочет слушать, что они думают о Малфое. Он — её прошлое, которое по глупой ошибке вновь стало настоящим. Но, видимо, нужно было обжечься дважды, чтобы убедиться, что эта вселенная не для них. Ни в какой из плоскостей.              Но почему тогда грудь так больно сковывает? Почему не хватает воздуха?              Почему чёртово сердце не может этого понять? Без него им будет лучше.              Больше не будет ссор и криков, которые так сильно её изматывали в последнее время, несмотря на то, что они старались. Действительно старались. Они шли друг другу на уступки, сглаживали углы. Притворялись другими людьми.              Но как бы ни было странно это признавать: их отношения начали терять свой шарм. Тот огонь, который бушевал внутри, когда голосовые связки горели, а глаза наливались кровью, с каждым днём всё сильнее утихал. Пока они не выдохлись…              Слёзы катятся по щекам, пока она продолжает всхлипывать и сильнее прижиматься к Джинни. Это её расплата за веру в них и в их отношения. В чёртов второй шанс, который вроде как заслуживает каждый. Но почему это ощущается больнее, чем в первый?              Гермиона задыхается, когда слёз больше не остаётся. Желудок скручивается, она отталкивается от Джинни и бежит в туалет. Её рвёт успокоительными и виски.              “Оставил ключи у Робина”.              Сообщение заставляет Гермиону прижать ладонь к губам, чтобы заглушить новую волну рыданий. Она лезет в задний карман джинсов и, достав оттуда пластинку успокоительных, закидывает несколько таблеток себе в рот. К чёрту.              Она быстро умывается ледяной водой и смотрит на своё отражение в зеркале. Тёмные круги под глазами, острые скулы — последствие двухнедельной особой диеты — и потухшие глаза.              И когда она плетётся к нему, не к ним, домой, чтобы забрать свои вещи, то задаётся вопросом: сможет ли кто-то ещё зажечь её взгляд?              — Мисс Грейнджер, рад вас снова видеть! — приветствует её консьерж — Робин, который знает об их отношениях больше всех.              Этот пожилой мужчина был немым свидетелем всех их ссор.              Сцен, когда она тащила чемодан прочь из дома, а Малфой, в одних шортах, бежал за ней, пытаясь привести в чувство. Сцен, когда они, целуясь, вваливались в холл, не обращая ни на кого внимания. Сцен, когда признавались в любви с утра, садясь в разные такси. Сцен, когда её сердце звонко билось об кафель в холле.              — Вы вернулись?              Гермиона поднимает голову и встречается с Робином взглядом. Мужчина тут же бледнеет и, кажется, даже делает шаг назад. Его глаза наполняются сожалением.              — Простите.              — Всё в порядке, Робин. — Гермиона выдавливает из себя улыбку, забирая ключи от квартиры.              Робин поджимает губы и несколько секунд, не моргая, смотрит на девушку.              — Мне жаль, что у вас с мистером Малфоем не вышло. Вы подходили друг другу, — тихо говорит он, словно неуверенный в том, имеет ли вообще право обсуждать личную жизнь жильцов. — Извините, это не моё дело.              Взгляд Гермионы теплеет.              — Думаю, вы единственный, кто так считает. Мои друзья бы с вами поспорили.              Гермиона вновь вспоминает Гарри и Джинни, которые отреагировали… не так, как она ожидала. Девушка понимала, что друзья не будут искренне сопереживать их расставанию. Понимала, что, возможно, сожаление будет немного наигранным… преувеличенным. Но радость, вспыхнувшая на несколько мгновений в глазах у обоих, нанесла ещё несколько ран на её искалеченную душу.              — Они не видели того, что видел я, — пожимает плечами Робин и вновь смотрит на неё. — Понимаете, мне почти семьдесят лет, и я много чего встречал на своём веку. Но двух действительно любящих друг друга людей, я не спутаю ни с кем.              Гермиона хмыкает.              — Думаете, это была любовь?              Потому что она уже начинает в этом сомневаться. Любовь не должна причинять боль в той же степени, что и возносить до небес. Любовь не должна прокручивать сердце через чёртову мясорубку и кидать оставшиеся потроха к ногам другого человека. Любовь не должна подсаживать на иглу, чтобы постоянно искать те же сумасшедшие эмоции.              Любовь должна быть… спокойна. Стабильна в завтрашнем дне.              Отношения с Драко Малфоем были антонимом к стабильности. Гермиона никогда не знала, что принесёт им новый день. Всегда было два варианта, беспроигрышных. Либо выстрел в упор, либо облака, которых они смогли бы коснуться.              Но только вопрос в другом: подходит ли ей этот вариант? И сможет ли она чувствовать спокойствие и быть от этого счастливой после полученных эмоций во время страшной бури?              — В самом остром её проявлении.              Она качает головой и сглатывает скопившуюся во рту слюну.              Их любовь могла быть таковой, если только острота проявлялась в лезвиях, которыми они наносили друг другу раны.              — Наша история закончилась, — говорит она тихо, но уверенно. И думает о том, что должна произносить подобное чаще, чтобы быстрее это осознать.              Робин усмехается и достаёт из-под своей стойки газету, раскрывая её и начиная скользить глазами по строчкам.              — Такие истории не заканчиваются. Поверьте старику на слово.              Гермиона поднимается на нужный этаж и два раза поворачивает ключ в замке. Квартира встречает её шлейфом алкоголя и горечи. Она собирает вещи быстро, не позволяет себе задерживать взгляд на каких-то мелочах по типу антикварной вазы, которую они купили во время отпуска в Испании, или увядшего букета цветов, который Драко подарил ей накануне.              Но почему-то она хватает и его футболку, бросая ту в сумку со своими вещами. Это не значит, что их история не закончена, скорее, это маленький сувенир с их путешествия длиною в пять лет. Только проблема в том, что Гермиона больше не сможет засыпать ни в чём, кроме этого клочка ткани.       

      ***

      [Четыре месяца назад]              — Ты шикарно выглядишь. — Джинни широко улыбается, осматривая Гермиону. — Ты обязана сегодня с кем-то познакомиться!              Они выбрались в бар впервые за последние несколько месяцев. Гермиона сама не знает, почему так легко согласилась на предложение Джинни. Но сейчас, войдя в переполненное помещение, она, вопреки всему, моментально расслабляется и решает взять от этой ночи всё. Шоты, коктейли и… мужчины.              Ей действительно нужно с кем-то познакомиться. Переспать. Желательно, несколько раз, чтобы окончательно поставить точку в этой строчке с кривыми предложениями, чьи чернила поплыли от соли, скатывающейся по её коже.              Гермиона усмехается и кивает.              — Таков план.              Джинни довольно верещит и обнимает подругу за плечи, а затем тянет к барной стойке и заказывает первый раунд напитков. Алкоголь приятно разливается по организму, начиная циркулировать по венам. Голова в момент становится лёгкой, а все раздражающие мысли испаряются, будто их и вовсе там не было.              Спустя час Гермиона допивает свой восьмой коктейль и качает бёдрами на танцполе, полностью погружаясь в звучащую в колонках музыку. Басы отдаются дрожью в грудной клетке, пока она прижимается к чьему-то твёрдому телу, позволяя незнакомому мужчине скользить ладонями по её талии, спускаясь вниз. Хвататься за подол платья, чуть задирая его, и обнажать часть кожи, прикрытой тканью, в темноте танцпола.              Она разворачивается и целует его. Питер? Вроде так он сказал, когда они заговорили около бара минут двадцать назад. Плевать, так плевать, как его зовут, сейчас она сосредотачивается не на таких ничего не значащих мелочах. Концентрируется на его прикосновениях, движениях губ, но…              Это вызывает лишь желание оттолкнуть мужчину и принять горячий душ.              Гермиона мотает головой и ещё глубже целует Питера. Так, как обычно целовала его. Зарывается в его волосы, тянет те у корней, хватается зубами за губу, прикусывая. Но нет… Это не то. Нет даже лёгкого запаха дыма.              Какого чёрта?              Решает, что старается недостаточно. И продолжает его целовать, чувствует твёрдый член, прижимающийся к её бедру. Чувствует его руки, крепко впивающиеся в её талию, поглаживающие грудь.              Желчь подступает к горлу.              Гермиона распахивает глаза и разрывает поцелуй. Смотрит на ничего непонимающего Питера, который вновь подходит к ней и кричит на ухо:              — Я сделал что-то не так?              Она качает головой.              — Скоро вернусь. Мне нужно в туалет, освежиться.              Питер широко улыбается, воспринимая это как намёк, что после они поедут к нему, и сам возвращается к барной стойке, говоря, что будет ждать её там.              Может, дело не в ней, а в мужчине? Возможно, Питер просто не её типаж. Поэтому она так не доходит до туалета, а вновь скрывается в толпе на танцполе, целуя ещё одного. И ещё.              Ни-че-го.              Какого чёрта так пусто?              Она вылетает на улицу и пытается отдышаться. Не понимает, как докатилась до этого момента. До этого состояния. Почему она пьяная в каком-то баре целует незнакомцев в попытке испытать хоть что-то? И почему чувствует лишь отвращение не только к ним, но и к самой себе?              Почему у неё такое стойкое чувство, будто она кого предаёт?              Гермиона сглатывает и стреляет сигарету у какого-то парня, стоявшего в паре метров от неё. Закуривает, выдыхает дым в ночное небо и не понимает, что ей делать… дальше. Как с этим жить? Это расплата за все совершённые ошибки? Плата за время проведённое время вместе с Малфоем?              Малфой.              Решение даётся легко. Слишком легко.              “Прости, Джин, мне стало плохо, вызываю такси домой”.              Робин встречает её с улыбкой, несмотря на то, что уже давно за полночь. Будь она немного трезвее, то обязательно смутилась бы его снисходительному выражению лица, но сейчас это её не волнует. Возможно, она испытает стыд завтра, когда проснётся не в своей постели. Но пока это не имеет значения.              — Рад вас видеть, мисс Грейнджер. Он дома.              Гермиона благодарно кивает и поднимается на нужный этаж. Её рука зависает в нескольких сантиметрах от двери. И…              Что, чёрт возьми, она здесь забыла?              Она убеждает себя, что это ничего не значит. Ей нужно просто на несколько минут почувствовать… почувствовать хоть что-то. Убедиться, что в ней осталось ещё что-то живое, что-то, что может спалить всё вокруг. А потом вернуться обратно в свою жизнь. Она сможет. Лишь одна ночь, пропитанная слабостью.              Облизывает сухие губы и стучит два раза. И начинает отсчитывать минуту, решая, что если он не откроет дверь за эти шестьдесят секунд, то она обязательно сбежит.              Дверь распахивается спустя восемнадцать.              Будто чувствовал и ждал.              Внутри всё взрывается — хватает лишь взгляда. Кажется, что проходит несколько вечностей, но по факту меньше пары минут.              Малфой ничего не говорит, лишь открывает двери чуть шире, пропуская девушку внутрь. А затем, не задавая лишних вопросов, целует её, и так понимая всё без слов. Они не перестают друг друга касаться, пока бредут в спальню. Вдыхают кислород, обливают тела горючим и подносят спичку, чья искра вот-вот их подпалит.              И вопреки непонятным надеждам, они вовсе не выбрались из их личного круга ада. Они взяли небольшой перерыв, чтобы спустя время начать гореть ещё сильнее. И обоих это устраивало.             

***

      [Сейчас]              — Сука.              Малфой блокирует телефон и отбрасывает его на кровать.              Не ответила. И даже, блять, не написала позже с каким-нибудь глупым оправданием. Словно удалила его из собственной жизни, как треклятое сообщение, которое он отправил накануне своего отъезда. Он почему-то уверен, что Грейнджер стёрла его тут же, как только на экране высветилось уведомление.              Он её так хорошо выучил за эти шесть лет, что предугадать поступок девушки становится чем-то на уровне инстинктов.              Чёртова Грейнджер.              Драко рычит и зарывается руками в волосы, сильно оттягивая их. Боль немного приводит в себя. Он выдыхает и поднимает усталый взгляд, буравя им дверь своего номера, в которую кто-то стучит.              — Малфой, ты тут?              Он закатывает глаза, но решает, что Нотт — перспектива на этот вечер намного лучше, чем глупые размышления о Грейнджер, которая явно не проводит время, думая о нём сутки напролёт.              Тео не дожидается приглашения и вваливается в его номер, подозрительно осматриваясь.              — Хвала богам, ты не трахаешься, — смеётся он. — Мне хватает твоей бледной задницы в раздевалке.              — Я не трахаюсь на выездных играх.              Больше нет. Ему хватило того блядски осуждающего взгляда, который, кажется, вспыхнет перед его глазами даже на смертном одре, пока его тело будет исходиться в агонии. Хотя, возможно, ему бы не помешало улыбнуться какой-нибудь фанатке, которой хватит лишь ничего не значащего комплимента, и провести с ней ночь.              Может, станет легче?              Драко усмехается от нелепости этой мысли. Потому что знает не понаслышке: нет, не станет.              — Ты окончательно сошёл с ума? — Нотт вскидывает брови, наблюдая за немым диалогом друга с самим собой. — Я так и знал, что отношения с Грейнджер нанесли тебе непоправимую травму, и ты слетел с катушек.              Он игнорирует замечание Тео и кидает быстрый взгляд на телефон, когда экран вспыхивает из-за уведомления. Не она.              — Что происходит с тобой, Драко? — уже серьёзно спрашивает Нотт. Его брови сходятся на переносице, а губы сжимаются в плотную линию. — Ты вчера на игре был сам не свой. Как и последние пару месяцев. Я думал, что ты уже отпустил ваше с Герм…              — Не твоё дело, — огрызается Малфой. Знает, что звучит слишком грубо, но он сейчас меньше всего хочет обсуждать его ситуацию. Меньше всего хочет делиться всем… происходящим хотя бы с кем-то. И сам не уверен в причинах этого.              Станут ли они тогда с Грейнджер снова реальными? Реальной парой душевнобольных, которые не знают, как двигаться дальше. Или проблема всё-таки в том, что они этого не хотят, несмотря на то, что между ними произошло в прошлом?              Есть же причина, по которой они, плюя на всё, всё равно ползут в объятия друг друга, как побитые щенки, после того, как снова попробовали порознь. Они знают, что будет не лучше, скорее, даже хуже. Но упорно ищут утешения в постели другого. Путаясь в знакомых простынях и погибая среди родных ароматов.              Блять.              Когда он успел встрять так сильно? Повязнуть в ёбанном болоте, которое с каждым днём затягивает всё глубже?              — Тео… — Драко закусывает щеку изнутри и неуверенно смотрит на лучшего друга. — Прости, ладно? У меня всё нормально, просто сейчас некоторые трудности.              Нотт качает головой. И это… понимание вспыхивает в его взгляде. Этот взгляд Драко узнает из тысячи других. И он замирает, перестаёт дышать на несколько долгих секунд, пока Тео решает простое уравнение. Два плюс два. Вдох, выдох. Поднимает глаза.              — Грейнджер.              Малфой сглатывает и смачивает пересохшие губы кончиком языка.              — Грейнджер.              Отрицать кажется бессмысленным. А что это ему даст? Отрицание не сотрёт их дни — годы — и вечера, которые они проводят вместе. Не сотрёт эти блядски возбуждающие стоны, которые слетают с губ Грейнджер, как только она остаётся обнажённой. Не сотрёт их контакты глаза в глаза, когда они кончают. И не сотрёт ту пустоту, которая всегда следует после.              Они могут бесконечно долго вариться в их собственном котле, делая вид, что всё в порядке. Что такой высокий градус — норма. Только Ад, каким бы порочным и пленительным ни был, не станет Раем, в котором хотелось бы оказаться в финале.              Но оттягивать неизбежное, знать, что рано или поздно им вновь придётся пройти через то, из чего они и так с трудом выкарабкались уже дважды, — кажется их общим фетишем, который заводит ещё сильнее.              — У вас нихуя не получится.              — Знаю.              Драко ведь действительно это знает. Как и она. Это становится осязаемым в те моменты, когда они, прощаясь, смотрят друг на друга и… действительно хотят попрощаться.              Но что-то всякий раз останавливает. Это не стекло розовых очков, которое вселяет в них слепую веру. Это что-то более осознанное. Танец около бушующего костра, когда ты полностью пропитан керосином? Да, вроде того.              — Как вы… зачем?              Растерянность на лице Тео вызывает улыбку. Немного вымученную, но Драко нравится, что они с Грейнджер могут ещё кого-то удивить. До этого все закатывали глаза, когда Малфой рассказывал об их ссорах. Как они ругались, били тарелки и выбрасывали одежду друг друга с балкона. Что Грейнджер, громко ругаясь, хлопала дверью, чтобы… вернуться вечером. Вернуться и встретить его обнажённой на коленях              В этом были они.              В ёбанных ссорах, крики которых оглушали соседей, вызывающих в особо громкие дни полицию. Они всегда шутили, что если не заслуги Малфоя в спорте, они бы сидели в соседних камерах, но всё равно вытряхивали друг из друга душу.              Они кричали, выясняя отношения, ровно так же, как и часами позже в спальне. Всегда было слишком. Всегда было как в последний раз.              Кажется, они не сходились ни в одной вещи, ни в одном взгляде на этот мир, ни в одном решении. Только в их любви. И когда-то этого было достаточно. Когда-то поцелуи были панацеей, а быстрое “люблю” спасением.              Но сейчас…              Эмоций действительно не осталось.              Тот огонь, который когда-то полыхал в их сердцах, кажется, потух. Но как бы сильно они ни проклинали его, желание вернуться в то время всегда сильнее. Ощутить те эмоции. Вспомнить, каково это было: любить кого-то так сильно, что становилось больно. И эта тяжесть в груди, словно сердце увеличивалось в размерах, когда Грейнджер была рядом. Оно давило на грудную клетку, ища просвет, где можно было бы высвободить эту любовь.              Маленькое пламя — намёк на тот пожар, что когда-то сжигал всё вокруг — рождается, лишь когда они снова вместе. С другими этого испытать не удалось. Но он пытался. Правда, пытался.              Драко не думал, что может скучать по этому. Но когда они расставались, действительно расставались, тоска сковывала тело. И подобно мотыльку искала свет, который был только в Грейнджер. Ему хватило испытать это дважды, чтобы в третий — впиться в неё так сильно, попытаться прирасти. И больше не чувствовать того холода. Только пустота не лучше, но она хотя бы не покрывает сердце ледяной коркой.              — Иногда мне кажется, что это сильнее нас обоих. — Малфой качает головой и садится на край кровати, пряча лицо в ладонях. — Это пиздец, честно.              Нотт прочищает горло.              — Вы мало извели друг друга, чтобы начать это снова? Снова. — Он делает акцент на последнем слове. И Драко понимает, насколько абсурден для друга сам факт происходящего. — Как долго?              — Почти четыре месяца.              — Блять.              Они несколько минут молчат: Тео переваривает услышанное, а Драко… а Драко не знает, что ещё ему сказать. Оправдания бессмысленны. Бессмысленно пытаться объяснить Тео то, что он никогда не переживал. Это может понять только он и Грейнджер. Может понять, что привело их сюда. И что стало отправной точкой.              Кто-то предположил бы, что всё было понятно ещё в их первую встречу. Но тогда он лишь осознал, что хочет эту девушку себе. На одну ночь или несколько.              Всё изменилось в тот день, когда она впервые ушла. Как бы аморально это ни звучало. Словно что-то щёлкнуло на их орбите, и они больше не были просто влюблёнными людьми, которые не справились с конфликтом. Они стали чёртовым кислородом друг для друга, как бы сильно Драко не любил эти второсортные и до отвращения банальные метафоры.              — С ней мне не пусто, — говорит Драко спокойно. Голос немного дрожит от волнения, он не был готов сегодня к этому разговору. А вообще, можно ли быть готовым к чему-то подобному? — Но я не знаю, что с этим делать.              Кадык Тео нервно дёргается. Он смотрит на Малфоя с опаской, а затем тянется в карман штанов и достаёт оттуда телефон, начиная в нём что-то искать.              — Я думал, что дело в Грейнджер, да. Твоё поганое настроение всегда связано только с ней, но… — Нотт поджимает губы и протягивает Драко телефон. — Но я думал, что ты увидел это.              Малфой замирает. Кажется, из него выкачивают весь кислород. Кровь перестаёт циркулировать, а сердце сжимается, словно вот-вот и остановится.              Что. За. Блять.              — Что за…? — Драко листает фото и не может поверить своим глазам. Да, он знал, что они виделись. Но был уверен, что это одноразовая акция. Маленький протест, который он зарубил на корню тем же вечером. — Когда?              — Эта неделя.              Она не ответила ему не потому, что хотела позлить. Просто ей было кому отвечать. Тот факт, что Грейнджер, вероятно, сейчас с Крамом, вовсе не означает, что она больше не его. И, скорее всего, она тоже это понимает.              Но злость кипит под кожей. Желание швырнуть телефон в стену, так, чтобы ёбанное стекло разлетелось на мелкие осколки. Стереть изображение счастливой Грейнджер, которая какого-то хера счастлива без него.              Только ирония в том, что они слишком давно вместе несчастливы так, как когда-то были. И следующий вопрос… нет, даже осознание, делает больнее, чем фото её самой лучшей улыбки.              Та лёгкость, которая всё-таки когда-то была, больше не постучится к ним в двери и не наполнит помещение любовью и будущим. Они сами всё испортили, и теперь пожинают плоды собственных неверных решений и ошибок, которые навсегда останутся тенью прошлого.              Так почему бы не совершить ещё несколько?              Он улыбается и откладывает телефон. Этот период будет сыгран по её правилам.              На следующий день Драко выходит на лёд уверенно. Впервые за эти месяцы в его голове нет лишних мыслей, которые обычно отвлекают от главного.              Он вдыхает полной грудью мороз арены. Скользит взглядом по трибунам и чувствует чёртово воодушевление. Давно забытую от игры эмоцию, когда ещё хоккей не был для него работой. Когда чистый энтузиазм и желание побеждать были сильнее любых других чувств.              Чувствует себя на двадцать.              Свисток арбитра сообщает о начале первого периода.              Шайба выброшена. Игра началась.              Малфой рассекает лёд лезвиями коньков, его глаза следуют за шайбой. Он набирает скорость и тут же врезается в нападающего Пиратов, сбивая того с ног. Свистка арбитра нет — прекрасно. Драко ухмыляется и пытается сдерживать чёртово пламя внутри, но всё его тело вибрирует.              Разворот, передача, удар. Шайба врезается в сетку.              — Да, блять! — кричит Драко уверенно. Щёки начинает тянуть от широкой улыбки на лице.              Один — ноль. Это было даже слишком легко.              — Покажем им жёсткую игру! — говорит Люпин после первого периода, встретившись взглядами с Малфоем. Он сразу же кивает.              — Все скучали по вашему тафгаю? — и раздаётся одобрительный гул, кажется, он слишком давно не показывал грубую игру. Но не зря его назвали лучшим тафгаем их лиги.              Драко нужно выместить все свои эмоции. И впервые они играют ему на руку. Всё то, что раньше, наоборот, сдерживало и сбивало с толку, сегодня располагает к игре.              Спустя сорок минут матча Малфой уверен, что всё его тело покрыто синяками, особенно плечи и колени. Но эта боль успокаивает, напоминает ему, что он ещё живой. Что может чувствовать, и для этого не нужна Грейнджер.              Кажется, он снова влюбился в хоккей той первой мальчишеской любовью.              На табло высвечивается четыре — один, а затем звучит длинный свисток арбитра, сообщая о конце матча. Трибуны ликуют, команда орёт, смотря на турнирную таблицу, в которой они занимают вторую строчку. Драко ухмыляется, понимая, что этих эмоций ему хватит, чтобы вывести команду на первенство турнира.              Но…              И снова это ёбанное “но”.              Но Драко не обращает на него внимания, когда они идут с командой в бар отметить победу последней выездной игры в этом месяце.              Не обращает внимания, когда алкоголя в крови оказывается намного больше его нормы. Он перестал необдуманно напиваться ещё три года назад, во время их первого расставания. Тогда было совершено слишком много поступков, за которые он расплачивается до сих пор. И именно в тот период, он дал себе обещание больше не злоупотреблять напитками. Но сегодня всё иначе.              И Малфой не обращает внимания, когда увлекает какую-то девушку, чью внешность — не то что имя — он не вспомнит на утро, в кабинку мужского туалета.              И сосредотачивается лишь на жёстких толчках. На члене, который ритмично двигается у неё между ног. И отгоняет от собственного сознания слишком притворные стоны, вызывающие желание лишь опорожнить содержимое желудка и отмыться. Но он всё равно продолжает вдалбливаться и пытаться достичь оргазма.              Сука.              Внутри пустота. Не та — грейнджеровская.              Другой вид вакуума, когда не чувствуешь даже намёка на желание. На возбуждение. Когда понимаешь, что встрял, но упорно продолжаешь гнуть свою линию.              — Блять.              Девушка начинает стонать громче, подмахивать бёдрами в такт его толчков, воспринимая его “блять” как удовольствие, секунды перед оргазмом. Но это “блять” пропитано отчаянием. Малфой не знает, сколько прошло времени, когда он, наконец, кончает. А затем сразу же стягивает с члена презерватив и выкидывает его в унитаз.              — Было круто, — бросает Драко и мажет по растрёпанной девушке взглядом. Ни-че-го.              Он выходит из туалета и прижимается к холодной стене, пытаясь отдышаться. Уверен, что его глаза сейчас бешеные, налиты кровью. Грудь сдавливает, дышать становится трудно. Драко распахивает губы и пытается дышать через рот. Выдыхать почти невозможно. Перед глазами всё плывёт.              Ему кажется, что он умрёт.              А потом…              Это проходит так же внезапно, как и началось.              И, чуть позже, выйдя на улицу и вдохнув свежего воздуха, Драко осознаёт: это была его первая в жизни паническая атака.