Жёлтая машина

Джисон втягивает сигаретный дым всей силой своих легких, но тут же закашливается от горечи, растекающейся по стенкам трахеи вязкой черной слизью. Он рвано и глубоко вдыхает несколько раз, стараясь замаскировать мерзкий вкус смерти на языке. Морозные иглы январского воздуха колют горло, покрывают глотку тонкой ледяной корочкой, ехидным смехом резонируют в бронхах и просачиваются в горячий поток крови, исчезая среди эритроцитов. Джисон ёжится в своей огромной куртке и прячет нос в воротнике, за которым еще сохранилось тепло. Парень жадно глотает согревающую дрожь своего тела и поднимает голову. Озябшие пальцы услужливо подносят пристывшую сигарету к губам. Цикл повторяется. Почти все в этой жизни повторяется. Вот, например, он, Джисон, снова сидит на холодном крыльце старой библиотеки, вдыхает дым от бессовестно дорогих сигарет Юты-хёна и вздрагивает при каждом скрипе шин по свежему снегу. Звезды все так же крапинками ложатся на черный холст ночного неба, огрызок луны тускло освещает крыши домов, и тишина назойливо лезет в уши. Джисон делает еще одну затяжку. Повторяется даже ритм его кашля, который не ослабевает после четвертого окурка, брошенного на снег. Не повторяется только добродушный смех, похлопывания по спине и довольное «я же говорил, рано тебе еще». Никто не выдергивает тлеющую сигарету из рук, не прячет ее между потрескавшимися от мороза губами и не протягивает взамен чупа-чупс со вкусом колы. Джисон не натягивает привычную обиду на лицо и не сдается через две секунды, в очередной раз засовывая противно сладкий леденец за щеку. Без него как-то слишком горько. Джисон уже большой мальчик — как-никак, ему двадцать два. В его возрасте, как любил говорить Юта-хён, многие уже выплевывают свои прокуренные легкие, а не горькую слюну после первого вдоха сигаретного дыма. Многие уже смиряются с враждебностью этого мира и принимают его уколы с постной миной, держа наготове пачку пластырей. Но Джисон все еще не привык. И вряд ли когда-нибудь сможет. «Жизнь — штука непостоянная. Сегодня ты строишь воздушные замки, а завтра смотришь на их тлеющие обломки и не можешь сделать ничего. Ни потушить, ни позвать на помощь, ни просто закричать от отчаяния. Ты просто стоишь и смотришь, как затухает последняя искорка, убившая то, что некогда было для тебя дороже всего на свете. Смотришь и молчишь, потому что больше ничего не остается.» Снова слова Юты-хёна. И он снова оказался прав. Джисон не мог припомнить случая, когда Юта-хён оказывался не прав. (Разве что когда он утверждал, что острые чипсы хорошо идут с клубничным мороженым. Джисон попробовал — та еще гадость) Хён часто говорил, что жизнь за двадцать девять лет хорошенько его потрепала, так что теперь он может выпустить собственный сборник мудростей. Джисон вызывался быть первым покупателем, но при условии, что в сборнике не будет главы с гастрономическими открытиями. Юта-хён только смеялся и трепал его по голове. У него было около восьми, а может, и десяти проколов: на ушах, правой брови, в носу, на губе… Хён говорил, что у него и на пупке есть прокол, но Джисон никогда его не видел. А еще Юта-хён коллекционировал татуировки. Они были рассыпаны по его плечам, ключицам, рукам… Джисон готов поспорить, что и рядом с пирсингом на пупке были черные замысловатые рисунки. Он был свидетелем появления как минимум трех из них и каждый раз с неподдельным ужасом спрашивал, как только хён не корчится от боли, когда игла несколько раз кровожадно впивается в кожу. — Ты что, мазохист? Юта-хён каждый раз смеялся и говорил, что мазохисты получают кайф от боли. Он же совсем перестал ее чувствовать. Джисон швыряет мертвый окурок на дорогу и утыкается лбом в сложенные на коленях руки. Знакомый смех резонирует в его черепной коробке, и яркая улыбка вспышкой мелькает за плотно сжатыми веками. Когда на глазах появляются первые горячие капельки, и ресницы начинают дрожать под их весом, Джисон запрокидывает голову к ночному небу и рвано вздыхает. Месяц, издевательски похожий на серьгу в ухе Юты-хёна, расплывается перед глазами. Джисон быстро моргает, собирая покрасневшими пальцами соленые дорожки со щек. — Если будешь реветь на морозе, на ресницах вырастут сосульки. Джисон не сдерживает нервный смешок. Юта-хён, пусть и скрывался за образом всезнающего старшего с горьким опытом за спиной, всегда был таким ребенком… Он таскал чупа-чупсы в карманах прокуренной куртки, красил волосы в ядовитые цвета, ждал новые серий «Леди Баг» больше, чем свой день рождения, трепал по голове каждую встречную собаку и каждый раз хлопал Джисона по спине, когда мимо проезжала желтая машина, улыбаясь на его недовольное бормотание: «Жёлтая машина, Джисон-и!» Его руки всегда были теплыми, а шея всегда пахла чем-то горько-сладким — может, сигаретным дымом, а может, чупа-чупсами со вкусом колы. Он всегда знал, что сказать и где погладить, когда Джисон беспомощным комком сворачивался у него на коленях. Он никогда не осуждал его за слезы, но сам никогда не плакал — только грустно улыбался и шептал что-то бессмысленное, похожее на слова давно забытой колыбельной. Юта-хён и тогда смотрел спокойно, словно давно знал, что это случится. Джисон бился в истерике, одной рукой пятый раз набирая номер скорой помощи, другой — придерживая голову хёна, прижимая его к себе, пряча в огромной куртке от медленно ступающей по горячим следам шин и каплям крови старухи с косой. Он срывал голос, крича проклятья в ее сторону, глотал слезы вперемешку со всхлипами, затем шептал, что все будет хорошо, и умолял не закрывать глаза. Он вытирал дрожащими пальцами кровь и тающие снежинки с лица хёна и цеплялся за его куртку до побеления костяшек. Юта-хён, как всегда, грустно улыбался с видом всезнающего старшего с горьким опытом за спиной и слабеющей рукой вытирал его слезы, шепча что-то бессмысленное, похожее на слова давно забытой колыбельной. Он ушел быстро, подарив свой последний вздох рукам Джисона. В его глазах отразилась тысяча звезд, прежде чем они навсегда закрылись для этого мира. Джисон кричал, срывался на хрип, бил ледяную корку дороги, оставляя на ней кровавые следы, которые смешивались с еще горячей кровью Юты-хёна. Он склонялся над его лицом, оставлял на нем хаотичные поцелуи и капли слез, смазывал их окровавленными пальцами и обнимал, прося не уходить, не бросать, не исчезать. Джисон не помнил, как его оттащили от похолодевшего тела, завернули в плед и вкололи успокоительное. Он не слышал вопросов, которые ему задавали, не обращал внимания на обмерзшие пальцы и болезненную пульсацию сорванных связок. Он видел только безжизненное лицо, на котором перестали таять снежинки, мелькающие фигуры людей в спецодежде и кровавые пятна на дороге, которые быстро маскировала усиливающаяся метель. Рядом лежали три маленьких чупа-чупса и недокуренная пачка сигарет. Джисон отчаянно трясет головой и зажимает уши, царапая ногтями кожу, прогоняя воспоминания той ночи. Горячие слезы падают рядом с потухшими окурками. Немой крик врывается в ночной воздух облаком пара, которое тут же исчезает, не оставив и следа. Громкий гудок заставляет его вздрогнуть и распахнуть глаза. На обочине стоит желтая машина такси. Из водительского окна высовывается человек и, судя по движению губ, что-то говорит ему. Джисон отрывает дрожащие ладони от ушей. — Эй, пацан, ты чего тут сидишь? Холодина такая, еще и метель начинается. Залезай, подвезу! Джисон молчит. Его черные джинсы давно примерзли к ступеням старой библиотеки, да и сердце уже превратилось в ледяную статую. Он не прочь замерзнуть прямо тут, чтобы его окоченевшее тело нашли в пяти шагах от места смерти Юты-хёна. Джисон разлепляет посиневшие губы, чтобы отказаться, когда чувствует сильный толчок в спину. Он упирается красными ладонями в снег и вертит головой, испуганно оглядывая пустое крыльцо. Ветер треплет его волосы, и Джисону мерещится прикосновение родных пальцев. Свист зарождающейся метели застревает между веток, насмешливо шепча: — Желтая машина, Джисон-и… Месяц сверкает знакомой довольной улыбкой. Начинается снегопад. *** Джисон смотрит на мелькающие за стеклом автомобиля здания и прячет руки в карманах своей огромной куртки. Озябшие пальцы нащупывают мятую пачку, в которой осталась всего пара сигарет, и колючую обертку чупа-чупса. Джисон засовывает противно сладкий леденец за щеку и закрывает глаза. Юта-хён насмешливо улыбается, его глаза сияют среди крапинок звезд на ночном полотне. — Рано тебе еще. Джисон молча кивает. Юта-хён редко бывает не прав. Сегодня ты строишь воздушные замки, а завтра смотришь на их тлеющие обломки и не можешь сделать ничего. Ни потушить, ни позвать на помощь, ни просто закричать от отчаяния. Ты просто стоишь и смотришь, как затухает последняя искорка, убившая то, что некогда было для тебя дороже всего на свете. Смотришь и молчишь, потому что больше ничего не остается.