Часть 1

      Возможно, и есть на этой планете существа, способные выдержать абсолютно все: от ударов до рабства. Но, кем бы такие "герои" не являлись, Курсив явно был не из таких. Вынести сексуальную эксплуатацию вместе с физическим и эмоциональным насилием ему не удалось. Даже после освобождения из плена тексту постоянно казалось, что Вирт где-то рядом. Грязные руки, мерзкий голос и уродливые глаза мерещились везде. Курсив не хотел этого. Курсив не мог принять и отпустить все те зверские вещи, что сотворил с ним виртовский. Вся честь, все достоинство Ланьчжиня было успешно потеряно и уничтожено благодаря больному ублюдку Вирту. Под натиском давления Курсив сломался. Он буквально сошел с ума. |оllько в э|о| раз ьсе ь||оllне серьезно.       Первые несколько дней после выхода из "плена" , Курсив молчал. Не проронил ни слова и в принципе стал нелюдимым. Даже мужа и собственных детей к себе не подпускал. Точнее никак не реагировал на их появление, хотя его взгляд заметно теплел. Прикосновения запрещал и шарахался их, грубо отталкивая от себя. Только с самыми близкими старался быть мягче и не делать больнее. Но ьоllнее ьсех ьыllо е/\/\у. И э|о не ис||раьи|ь.       Курсив плакал. Много плакал. И в том же количестве ярко злился: раскидывал вещи, бил посуду, царапал собственную кожу и просто психовал. Ему все еще не давала покоя мысль, что он так позволил Вирту с собой обращаться... Идея измены все никак не желала покидать тяжелую голову. Виртовский ничего не доказал. Он только испортил. Изломал. Разрушиll. Разве это и называется "любовью", когда против твоей же воли тебя запирают в комнате с насильником на месяц? Нет. Определенно нет. И даже если Вирт извинится перед ним, даже если его и изгонят из СЕКП по решению суда — травму нельзя будет исправить. Психика уже расшатана до предела. На кои чер| ему сдаllись э|и изьинения?       Поведение Курсива разделилось на "до" и "после". Если раньше он был спокойным, уравновешенным и любящим тишину текстом, то сейчас все было с точностью да наоборот: Ланьчжин стал грубым, нервным, тревожным и дерганным. Панические атаки вместе с нервными срывами были частыми гостями. Благо, спустя пару дней, с первым они относительно распрощались,  а вот второе... Любое малейшее напоминание о Вирте, да даже обычная точка в предложении могла стать спусковым крючком. Жизнь его однозначно не стала раем после освобождения. Только хуже. С каждым днем. Во снах, ментально или в воспоминаниях — неважно — Курсива все равно, так или иначе, но снова преследовал виртовский. Тактильные галлюцинации были особенно распространены. И никакой многочасовой душ не мог хоть чуточку сделать текст чище. Ьес||оllезно.       Никто не узнавал Курсива. Даже та же Дево4ка, которой вроде бы плевать больше всех. Но диагнозы Попы Енота, хоть и психологи не должны работать со своими знакомыми, были неутешительными. Все прекрасно понимали, почему и из-за кого Ланьчжин изменился, но личности и не только они надеялись, что ему когда-нибудь удастся отойти от этого. Как жаllь, ч|о э|о не |ак.       Секс тоже стоял под запретом. Курсив еле-еле позволил Виктору обычные прикосновения в виде объятий, что уж говорить о чем-то большем. Теперь подобное тексту начало казаться грязным, мерзким и отвратительным. Буквально тошнило от таких мыслей, вводя в панику. Именно так насиловал и Вирт. А от страха того, что так же будет и с Виктором, было не избавиться. Курсиь ь э|о/\/\ начаll /\/\едllенно |еря|ь сеья.       Ключевым событием к тому, чтобы все окончательно полетело куда подальше, стал тот момент, когда Курсив, испытывая довольно сильную боль в животе, увидел у себя кровь в том месте, в котором быть ее не должно. А потом буквачами был вынесен короткий, но такой ужасный вердикт — выкидыш. Это значило лишь одно: Курсив был беременным от Вирта. Носил, блять, внутри себя его, сука, ребенка. Тексту хотелось только одного: вскрыть себя и вырвать все свои органы, ибо он грязнее, чем он думал. Этот треклятый плод... Хах... Он ||оllо/\/\аll ьсю /\/\ою жизнь. Чер|оь сукин сын.       После такой новости вспышки гнева стали неконтролируемыми, а остатки адекватного недоагрессивного текста пропали напрочь. Это был не Курсив. Кто-то другой. Совершенно новая личность. С ||оllе|еьши/\/\ рассудко/\/\.       Желание мести пришло практически сразу. И оно было таким тягучим, сладким и манящим, что не думать об этом просто не получалось. Курсиву явно будет мало, если Вирта изгонят из Союза Енотских Коммунистических Поп, и он просто заживет себе спокойно, как ни в чем не бывало. Так нельзя. Виртовский должен понести наказание. Да такое, чтобы испытал на своей шкуре все то, что чувствовал Курсив. И даже хуже. В разы хуже. .... доllжен с|рада|ь. Ч|оьы у/\/\оllяll ос|аноьи|ься. А ник|о не ос|аноьи|ся;)       В один момент Ланьчжин очнулся около зеркала с цай дао (китайский нож) в руках. Повсюду находились его серые, возможно, из-за недавних событий, и седые волосы. Подняв взор, в отражении он встретился со своей новой прической — небрежное и криво отрезанное каре. Подобным действием Курсив смыл с себя руки Вирта, любящие хватать его за волосы во время изнасилования. Даже сам текст подметил, что его взгляд стал другим. В нем нет той живучести и спокойствия. В глазах Курсива творился полнейший хаос и неразбериха. А стоило ему опустить свой взор на чистейший нож, в котором тоже появлялось отражение Ланьчжиня, он понял: .... нужно уьи|ь.       .... неоьходи/\/\о с|ере|ь с llица Зе/\/\llи. |е||ерь я ьуду реша|ь е|о судььу. ***       Курсив стал зависим от своей идеи. И затягивать убийство он ни в коем случае не собирался. План был донельзя простым: убить Вирта во время того, как он спит. Сейчас, пока не началось разбирательство, виртовский жил в доме личностей, как и раньше, только под покровительством и слежкой Дево4ки. Конечно, у Курсива всегда был доступ к этому дому и, соответственно, к комнате Вирта — тоже. Ему не составит труда туда пробраться, учитывая всю внимательность и ответственность Дево4ки, которой нет. Виртовский, если покурит — а делал он это практически всегда, из-за чего целоваться с ним было еще противнее — спит очень крепко, а даже если вдруг и проснется, то... Курсиву не составит труда его вновь соблазнить. Этот же выблядок, конечно же, поведется, не подумав о подвохе. А |а/\/\ я уже и нанесу сьои удар:).       Курсив, будучи искренним любителем и ценителем китайской культуры и искусства, умел прекрасно ходить практически бесшумно, благодаря выученным азиатским народным танцам, где шаги и владение собственным телом — важная составляющая. Ланьчжин прятал наиострейший кинжал в своем поясе кимоно. Он натачивал это оружие несколько дней с особой любовью, воображая, как будет лишать жизни кое-какую тварь. Один раз им удалось даже палец порезать. А когда раненое место было поднесено ко рту, и вкус крови ощутился на языке, то Курсива это вдохновило еще больше: он представлял, как вся комната Вирта будет залита в его же крови, а сам виртовский будет биться в агонии мук. А я ьуду с|оя|ь и насllажда|ься э|и/\/\. Ланьчжин в тот момент и не заметил, что на его лице появилась нездоровая улыбка.       По-видимому, Дево4ка спала неподалеку, у себя, пока единственная защита, чтобы Вирт, не дай Марк, не вышел из своей комнаты, была цепь с замком на его двери. Такому шкафу, как виртовскому, конечно, через нее не пройти, но вот Курсиву, которому посчастливилось еще и исхудать во время пребывания у Вирта, труда не составит пролезть. llишь ьы ||рикончи|ь э|у сьоllочь.       Кажется, в коем-то веке, даже Вселенная сегодня была на стороне справедливости: дверь, к счастью, не скрипела, что понизило шансы виртовского к пробуждению. Правда, цепи, пока Ланьчжин, несмотря на свое нынешнее нетерпение, пытался пробираться аккуратно, звенели. Вирт вроде бы даже зашевелился, хотя проверить это не удавалось (не всю комнату было видно с такого ракурса), но, благо, он, вероятнее всего, просто поменял позу для сна. Страшнее было бы, если бы сюда заявилась Дево4ка. Кllянусь, я уьиll ьы и ее, ни о че/\/\ не ||ожаllеь.       В конце концов, Курсив оказался внутри. В месте, где все решится. Где каждый получит в полной мере то, что заслужил. |е||ерь э|о .... /\/\ои заllожник, а не я е|о. И он ниче|о /\/\не не сдеllае|. Он ьес||оllезныи с||ер/\/\оьак с жиьо|ны/\/\и инс|инк|а/\/\и. Я ||роучу ..... . ||РОУЧУ.       Вся комната была выполнена в черно-красных оттенках. Курсив специально оставил дверь приоткрытой, чтобы хоть как-то освещать свою жертву. Находясь тут целую минуту, уже тянуло блевать и желалось убежать далеко-далеко. Виртовским несло за километр. Ланьчжин от и до изучил и запомнил его запах. Если запах Виктора Курсив любил, то запах Вирта — ненавидел всем буквенным сердцем. Ничего-ничего... Скоро ьсе реши|ся.       Виртовский мирно посапывал, лежа на спине. Коllичес|ьо со|ьоренных и/\/\ |рехоь е|о даже и не ьоllнуе|, ха...       Курсив медленно и все так же бесшумно приблизился к своему насильнику. Хотелось наброситься и расцарапать это лицо к хуям собачьим. Так мерзко, так противно... Ланьчжин искренне корил Попу Енота за то, что Вирт — ее, а соответственно, и их личность. Я сllишко/\/\ рано ьыхожу из сеья. Но я не /\/\о|у ьоllьше сдержиьа|ься. Я Х○ЧУ Е|○ УНИЧ|0ЖИ|Ь.       Курсив, несмотря на личную уверенность в безумной идее, не скрывал, что у него тряслись руки в эффекте мандража. Он сглотнул и осторожно вытащил из пояса заточенный кинжал. Ланьчжин был готов. Плевать, что сейчас кто-то может проснуться. /\/\ЕНЯ НИК|○ НЕ ○С|АНОЬИ|.       Немного стянув с Вирта ткань одеяла и открыв себе обзор на грудную клетку и живот — виртовский спал без футболки — Курсив немного растерялся, куда ему стоит наносить удар. Но, заметив движение со стороны спящего, он, в какой-то степени испугавшись, хорошенько замахнулся и всадил нож прямиком в сердце Вирта. К ненавистному телу так не хотелось прикасаться, но пришлось  закрыть ему рот, на случай неожиданных звуков, хотя вроде бы он должен умереть сразу. Да, Курсив хотел сначала поиздеваться над виртовским, но не получилось. Его промах. Но ничего страшного. Э|о |оllько начаllо.       Лицо текста озарила улыбка: |Е||ЕРЬ ○Н ЬЕРШИ| СУДЬЬУ ..... . Ланьчжин, кажется, только вошел во вкус и не был намерен останавливаться. Несмотря на хлынувшую кровь, Курсив, вынув острие, повел руку правее и — ох, как же он давно мечтал это сделать — вонзил кинжал в шею Вирта. Текст, хоть он и "в прошлом" любил чистоту, не скупился: прокрутил оружие несколько раз внутри жертвы.       — Ну ч|о, |андон, ьесеllо |еье у/\/\ира|ь о| /\/\оих рук? — шептал как можно тише довольный Курсив, — э|о же |ак ро/\/\ан|ично, не счи|аешь?       Последнее, что запомнил Ланьчжин, прежде чем впасть в психоз и беспамятство — булкание Вирта. А дальше... Дальше пустота. Курсиь оконча|еllьно ||о|еряll сеья.       Курсив, на самом деле, почуствовал власть: наконец, Вирт подох потому, что так решил Курсив, а не кто-то еще. Виртовский ответит за то, что отнял честь, святость и невинность текста. Ответит. О|ье|и|. ○|ЬЕ|И|.       Рука Ланьчжиня теперь вела себя сама. Началось хаотичное нанесение ударов: в легкие — Курсив прекрасно знал анатомию, а уж тем более и изучил тело Вирта за месяц нахождения в сексуальном рабстве, — кишки, печень... Во все, что угодно и куда попадала рука. Для того, чтобы больше никогда не видеть в кошмарах этот отвратительный взгляд, текст клинком поранил и их, всунув острие глубоко в глазные яблоки. Он не стал их выковыривать, нет. Курсив не собирался никого расчленять. Я llишь ьосс|анаьllиьаю с||раьедllиьос|ь.       Кровь была повсюду: на кровати, на одежде, на полу, на лице... Ланьчжин остановился лишь тогда, когда наносить удары было уже попросту некуда. Все тело Вирта, точнее туловище и глаза, были успешно продырявлены. В комнате стоял четкий металлический запах. Но, кажется, Курсив не видел, не слышал и не ощущал. /\/\○Я ЦЕllЬ ЬЫ||○llНЕНА.       Взгляд хаотично бегал по сотворенному беспорядку. Хорошо, что кимоно черное, не считая проблесков белого цвета. Так меньше будет видно того, чего заметно быть не должно.       Буквально выронив кинжал из руки, Ланьчжин, не сумев сдержать эмоций, истерически рассмеялся:       — ○|||РАЬllЯИСЯ К СЬОЕ/\/\У НЕД○РЕЬЕНКУ, |ОРЕ-||А||АША, — Курсив не пытался уже говорить шепотом. Он ликовал. Он гордился собственным убийством, — НАДЕЮСЬ, ЬЫ ○ЬА С|○РИ|Е Ь ЕЬАНН○/\/\ АДУ.       Смех плавно перешел в плач, пока где-то рядом послышалось чье-то интенсивное шоркание. Курсив не плакал, нет... Он рыдал навзрыд: что же он все-таки наделал?..       Дево4ка вошла в комнату.