***

Над зданием Ордо Фавониус повисла ночь. Гробовая тишина и легкий, зеленоватый свет царили в кабинете магистра. Джинн водила перестать по бумаге. "Господин Дилюк, это была ошибка Ордена, мы признаем это. Произошло недопонимание! Мы объявили смерть Крепуса Рагнвиндр, вашего отца, несчастным случаем только временно, ввиду обстоятельств. Мондштадт узнает завтра же тайну смерти Крепуса, совершенный им подвиг, и об угрозе, которую не заметили рыцари, но с которой поборолся он, пожертвовав собой. Я, от лица действующего магистра Ордо Фавониус, приношу искренние извинения и настоятельно прошу вас вернуться в Мондштадт и больше не считать нашу случайную оплошность оскорблением", — написала Джинн Гуннхильдр, рыцарь Львиный Клык, скрепив слова печатью Ордо Фавониус. "Пожалуйста", — добавила Джинн Гуннхильдр, Рыцарь-Одуванчик, и поставила подпись. "Вернись, Дилюк", — добавила Джинн, уже просто как Джинн, и прошептав написанные слова. На бумагу капнула слеза. Опасаясь, что чернила расплывуться, Джинн быстро сложила лист с письмом вдовое и положила в конверт. Помнится, в детстве они с Дилюком делали самолетики из таких конвертов, или писали в них зашифрованные письма на придуманном языке и играли в настоящих важных взрослых рыцарей. Слеза капнула уже на конверт, и адрес, который писала Джинн, медленно разошелся по конверту замысловатым чернильным узором — вернее говоря, кляксой. С адресом была проблема. Дилюк никогда не бывал особенно многословен, а с рыцарями, которые позволили себе неслыханную дерзость, предложив замять случай со смертью его отца, случившейся по их вине, (но не по вине Джинн, что бы она не думала), а потому где он находится, никто не знал. Уже прошел год, как Джинн писала ему письма с одним и тем же содержанием, и ни на одно ответа нет. Никто о душевных терзаниях Джинн не знал, кроме Лизы, которая всегда лишь с участливой грустью смотрела на тщетные попытки вернуть Дилюка. Кроме Лизы, которая ничего не говорила, хотя знала, что Джинн тратит силы, время, слезы и надежду зря. Кроме Лизы, которая никогда не спорила, ведь и Джинн в глубине души понимала, что поступает наивно, неоправданно возлагает надежды на тот крохотный миг, когда Дилюк любил её. Когда поддавался её мольбам. И в каждом письме она молила у него прощения за то, в чем виновата не была, и просила вернуться. Вернуться в Мондштадт. Вернуться к ней. Джинн была уверена, что письма Дилюк получает, но до глубины души обижен и не считает нужным снизойти до ответа. Лиза молчаливо выслушивала и долгие, потерянные рассуждения Джинн о том, где Дилюк может находиться. Понятно, (Лизе, по крайней мере), что для странствующего по миру человека вполне логично не получать писем, отправленных по определенному адресу. Но когда Лиза мягко и аккуратно пыталась указать Джинн на этот факт, у последней резко возникали слезы на глазах и желание немного побыть одной. — Милая, — Лизе было невыносимо больно смотреть на эти опухшие глаза, на красные, вдавленные следы ногтей на щеках, ясно дававшие понять, как Джинн провела ночь и день, — отвлекись немного. Хочешь... — Лиза отчаянно подыскивала слова, но Джинн уже вернула все свое внимание письму. Руки последней дрожали, вцепившись в перо, как в спасательную соломинку, — хочешь, сходим погуляем? Развеешься. — Погуляю завтра на патруле, — лаконично и сухо ответила Джинн, но голос её немного дрожал. Джинн запечатала письмо и отошла к окну. Опять скрывает слезы. Лиза бросила почти злой взгляд на конверт. Он причиняет боль той, кого она любит, при этом на ответную любовь и надеяться на стоит, и опять из-за этого письма. Вернее из-за того, кому оно адресовано. Но и Дилюка винить Лиза не может. Все-таки он правильно ушел из Ордена. В нем заиграло мужество, гордость и смелость, которые он отдавал, а взамен получил предложение выдать смерть отца за несчастный случай. — Лиза, — голос Джинн звучал сдавленно, так что Лиза немедленно подошла к ней и сочувственно положила руку на плечо подруги, — а если он... — Джинн проглотила ком в горле, — Если на него напали? Что, если сейчас он лежит где-нибудь п-полумертвый? Или даже... — Джинн всхлипнула. Слезы душили её, и продолжать не получалось. — Тихо, тихо, — успокаивающе шептала Лиза, — с ним все хорошо, он... — она помедлила, делая над собой усилие. — Вот на это письмо он точно ответит! Это была короткая фраза, успокаивающая Джинн на пару дней. Короткая фраза, которую Лиза повтороряла миллиарды раз. Короткая фраза, словно отравлявшая Лизу изнутри, ведь она, конечно, не верила своим словам. Но то выражение, что появлялось на лице Джинн, было незаменимо, за что Лиза чувствовала себя чудовищем, завставляющем наивную девочку верить в несуществующее чудо, зная, что она разочаруется. — Да, он... — Прерывающимся голосом отвечала Джинн, — С ним все хорошо! Он ответит. Он вернется. Я верю. Она верила. Верила, и на щеках её блестели капли слезинок. Она всегда верила. А Лиза отводила глаза, чуть ли не плача вместе с Джинн.