8. Шило на мыло

If I could save time in a bottle The first thing that I'd like to do Is to save every day 'til eternity passes away Just to spend them with you If I could make days last forever If words could make wishes come true I'd save every day like a treasure, and then Again, I would spend them with you        Jim Croce — «Time in a bottle»

       — Слушай, — сказал ей как-то Роберт, когда они в очередной раз выпивали после соблюдения супружеского долга. — А тебе здесь вообще как живётся? Королева Элия медленно моргнула. И разлила им ещё по стакану пива. Всё-таки, отличная была идея держать для личного пользования маленькие бочки: и слуг не приходилось так часто вызывать, и пользоваться было легко и просто, лишь поворачивая маленький кран. Первое время их с Робертом брак держался на одних только ночных посиделках. Он месяцы напролёт горевал по Лианне, умершей родами, а по борделям, как в былые дни, попутешествовать не получалось из-за той самой истории с Элбертом Арреном и убийствами сладострастных насильников. Репутация — дело шаткое. В общем, деваться было некуда, и раз первое время один вид Элии вызывал у Роберта жалость, поскольку он знал, в каком она была положении до своего спасения, пришлось… общаться. И, как ни странно, обоим от этого стало легче. Постельное ложе они тоже начали делить сначала из сочувствия друг к другу, потом из интереса. И только когда первый год правления Роберта начал подходить к концу, пробежала искра страсти — не та, о которой принято шептаться кухаркам, разумеется; просто им надо было схватиться за кого-то надёжного, так почему бы не за доброго друга, павшего жертвой своих обстоятельств, в той или иной мере? Элия не была Лианной, разумеется, но и Роберт не являлся Рейгаром, и в этом можно было найти утешение. Элия не могла сказать, что по-настоящему любила бывшего супруга, но когда-то она надеялась его полюбить. И тешила себя иллюзиями, что сможет растопить его сердце, что сможет заземлить чужие мечты, чтобы лиловый взор оторвался от пыльных фолиантов. Она ведь, в отличие от Рейгара, была от мира сего, и красота её не была ни призрачной, ни плотской. Но ему чего-то не хватало. Ещё одной дочери, как потом выяснилось. И Элию не брал ни гнев, ни смех, что Лианна Старк родила ему сына. Роберт являл собой полную противоположность Рейгару не только внешне, но и сердцем. Новый король никогда не искал ни фолиантов, ни звёзд над головой. Все его проблемы были насущными; он был неусидчив, говорил громко, ходил громко, открыто выражал наболевшее, не стеснялся ругаться и любил выпивать. Раньше ходил по женщинам с прытью Оберина, щедро восхваляя покатые телеса. Потом он оказался на троне, и пришлось заняться собственным образом, чтобы простолюдины не связали его со слухами о таинственном убийце Блошиного Конца, иначе продолжил бы свои похождения, только уже неразборчиво, лишь бы заглушить тоску по Лианне. Но было нельзя, поэтому пришлось изливать душу новой жене, вдове врага. Он много говорил о младенце, которого Нед Старк со всем северным упрямством переименовал в Джона и увёз с собой, едва дождавшись легитимизации. Роберт видеть не мог ребёнка, кровным отцом которого стал бы в лучшем мире, ребёнка, погубившего рождением свою горемычную мать. Тем не менее, об Эйгоне он говорил не меньше, только совсем в другом ключе, спрашивая, каких учителей ему подобрать, когда его можно научить плавать и, самое главное, где, и так далее. И о Рейнис он много говорил. Падчерицу Роберт полюбил сразу, во время непосредственного знакомства, когда Элия сказала ей: «а это — твой новый папа», — потому что Рейнис в своей детской невинности сразу же округлила на Роберта взгляд тёмных глаз и спросила очень робко: «а новый папа хороший? Лучше, чем папа Рейгар? Он нас… не бросит умирать?». Роберт, на удивление, расчувствовался от таких простых слов, и хотя по нему было видно, как он хотел бы сбежать от детской искренности в соседнюю комнату или в коридор, чтобы выровнять дыхание… Роберт остался. И хрипло пообещал Рейнис, что будет лучше «предыдущего папы», и что точно никого не бросит, потому что в его армии никто никого не бросает. И тогда, в первый раз за долгое время, сердце Элии пропустило удар. — Мне здесь неплохо, — честно призналась королева. — Главное, что мы не живём в Девичьем Склепе. — Это хорошо, — кивнул Роберт. — Но ты не переживай. Дай нам ещё год, столицу приведём в порядок, у Элберта с Марцеллой всё схвачено, и сможешь с минимальной охраной ходить гулять. Негоже тебе взаперти сидеть, дочери солнца. До сих пор немного бледная. Элия тепло улыбнулась ему и накрыла рукой его ладонь. — Мне с тобой безопасно, Роберт, — произнесла она искренне. — Я и не надеялась когда-либо снова это почувствовать… расслабиться. — Я же не Рейгар! — хмыкнул Роберт. И помрачнел. — Негоже держать женщин в высоких башнях. Будь ты хоть принц, хоть король. И вообще, — добавил, — я думаю, когда Эйгон станет чуть постарше, отправить вас месяца на три в Дорн. Научишь его плавать за меня. О, и брата с собой забери. Хватит ему тут девушек охаживать. Раз надел белый плащ, так окстись! — Оберин просто языком мелет, — миролюбиво фыркнула Элия. — Лучше бы взялся за меч, а то мне тренироваться не с кем. А то всё копьё, копьё… и шутки! Я и сам пошутить горазд! Но не с женой! Правильно же? — Конечно, правильно, — Элия ласково погладила его широкую руку. — Ты стараешься ради нас, и я это очень ценю. Роберт довольно зарделся. Потом метнул взгляд на соседнюю комнату, в которой Элия занималась своими бумагами. — Это там Балерион скребётся? — Наверное. — Как думаешь, а если я его позову, он придёт? — Попробуй, — не без интереса предложила Элия. Балерион был очень своенравным котом, и он не всегда давал себя гладить. Только Рейнис и, как ни странно, Роберту, он выражал абсолютную благосклонность. И пока король искал чёрного кота в тёмной комнате, громко, но ласково зовя его на всевозможные лады, Элия, откинувшись в кресле, позволила ночной сорочке сползти с плеча. Не так она, конечно, представляла себе своё будущее; впрочем, поскольку былые мечты забылись под долгим гнётом мрака и страха, и жаловаться было не на что. Королевский двор всё ещё кишел амбициозными зверями, но кому, как не змее, выпущенной из клетки, обманчиво хрупкой, обманчиво безобидной, но осторожной и ловкой, было провести могучего оленя тайными тропами? Нет, жаловаться она не собиралась. Роберт уважал её, они даже стали друзьями, и в постели им было хорошо, Элии нравилось удивлять его, привыкшего к быстрому и банальному. Роберт любил её детей и изо всех сил старался быть лучшим отцом, чем Рейгар. Супругом он тоже старался быть заботливым по той же причине, изначально, по крайней мере, но ведь подобные соображения и привели его к покою и умиротворению в семейном очагу. Всю жизнь он жаждал приключений и азарта, в то время как нуждался, на самом деле, в мягкой руке и искренней, несколько материнской, ласке. И не было сложно любить его, поскольку и сам Роберт старался любить Элию. Может быть, они пришли к миру, взаимопониманию и теплу на двоих из корыстных причин, но им постепенно начала нравиться такая жизнь. Конечно, не всегда всё шло ровно и гладко. Если Роберт громогласно злился, Элия шипела, обнажая клыки, и билась посуда, и рвались простыни, и оба потом, не без смущения, похрамывали — королевская чета мирилась с тем же пылом, что и ругалась. И были дни, когда призраки прошлого мучили особенно, задерживаясь тяжёлым воздухом в стенах замка, и тогда супруги лежали ночами обнявшись с влажными глазами, или выпивали до тех пор, пока не начинали смыкаться веки. Но те тяжёлые часы того стоили, потому что Рейнис и Эйгон доверчиво называли Роберта папой и смотрели на него, как на яркий зимний рассвет, потому что и Элия так на него начала смотреть, и он сам так смотрел на свою новую семью, чувствуя, как залечиваются сердечные раны. Не всё было идеально, нет, но, по крайней мере, со многими обошлись по справедливости. Рейла скончалась родами, и усилиями Марцеллы Верховный Септон провозгласил почившую королеву мученицей; Визериса отправили на Север учиться кроткости у самого кроткого лорда Вестероса, чтобы потом достойно войти в род Мартелл, женившись на Арианне; Дейенерис взяли к себе Аррены, стоило Марцелле только выйти замуж за Элберта; Джейме Ланнистера отпустили из королевской гвардии; Серсею выдали за Станниса; Тиреллы планировали какие-то козни, поскольку не урвали себе ничего от войны. Сама Элия и её дети были в безопасности. Редкость, когда справедливость торжествует. И всё-таки, победы добились. После долгой и страшной ночи пришёл рассвет.

***

Красота Риверрана казалась почти уютной в сравнении с грандиозностью Утёса Кастерли, и Лиза ликовала, зная, что её новый дом превосходил статностью Винтерфелл. Хоть в чём-то ей повезло больше, чем сестре. Кейтилин предстояло прозябать на Севере, считая каждый солнечный луч в холодное время года, а Лизе судьба улыбалась. Может быть, впервые в жизни улыбалась. Несколько месяцев назад обнаружили мёртвым Петира. Он утонул так тихо, что тело нашли только неделю спустя. Когда Лиза, всё ещё оплакивавшая своего неродившегося ребёнка, получила известия из уст бесконечно холодного к ней отца, она окаменела от горя, и слёзы высохли на исхудавших щеках, потому что кончилась её любовь, действительно кончилась, бесповоротно, безвозвратно. И пришлось жить дальше, улыбаться Эдмуру, помогать ненавистной Кейтилин, всегда получавшей всё: от благосклонности отца и любви Петира до действительно достойного мужа, — боги уберегли её от сладострастного Брандона. К молитвам же Лизы они долго, долго оставались глухи, так долго, что младшая дочь Хостера Талли даже перестала ходить в септу. И тем не менее, распогодилось. Кейтилин уехала в Винтерфелл с младенцем на руках, избежав материнского горя, отец перестал следить за Лизой так пристально, а затем приехали Ланнистеры вместе с самым красивым юношей на свете, которому предстояло сменить оставшейся дочери рода Талли один плащ на другой. И она сама уехала, оглянувшись только раз на Эдмура. Лиза покинула отчий дом с лёгким сердцем. Муж был к ней не холоден и не страстен, красота ему это прощала, да и со сравнительным равнодушием можно было работать. Ему ведь тяжело пришлось при дворе Безумного короля, и Лиза прощала ему и кошмары и сухие поцелуи, поскольку и её сердце ещё не было готово к новой весне. Всему своё время, и радости, и горю. И получение новых обязанностей занимало Лизу больше, чем супружеское ложе; Утёс Кастерли был грандиозен, и хотя леди Дженна терпеливо помогала новой леди освоиться, приходилось работать, не покладая рук, чтобы завоевать расположение лорда Тайвина. Он, может, и не выбрал невесту сыну из-за красоты, ведь Кейтилин была изящнее, но Хранитель Запада сразу дал понять, чего ожидает от Лизы, и за это она была благодарна, и не хотелось его подводить. Её собственный отец всегда отдавал предпочтение старшей дочери, что бы они с Эдмуром ни предпринимали; Тайвин Ланнистер, в свою очередь, требовал результатов, и в зависимости от них или выказывал благосклонность или презрение — по крайней мере, он был справедлив. Лиза хорошо знала вкус ответственной работы, и хотя свёкр не был щедр на похвалу или комплименты, когда невестка выполняла свои задания правильно, что-то самую малость смягчалось в его лице, выражая довольство. Отец даже этого не делал. У него на уме была одна Кейтилин, безукоризненная, словно заморская фарфоровая кукла. Лиза чувствовала, что цветёт на новой земле. Всё ей давалось легко и просто: и финансовые расчёты, и внимательное чтение донесений, и их составление, — она даже не ставила кляксы на пергамент. Леди Дженна только и хвалила её за терпение, усидчивость и скромность. Что же касалось лорда Тайвина, то он вскоре начал доверять ей далеко не самую важную бумажную волокиту, поскольку Джейме этим заниматься подолгу не мог из-за своей проблемы со чтением. И Тирион отнёсся к Лизе хорошо и даже стал её первым настоящим другом во всём Утёсе, поскольку был умён и добр и тянулся к общению. С Серсеей подружиться возможность не представилась, а вот с Марцеллой удалось поговорить, и Лиза осталась под самым ярким впечатлением от этих бесед, и не могла дождаться возможности встретиться с ней ещё. В конце концов, леди Марцелла доказала своим примером, что ум в женщине — это главное. Она всё равно была красива, разумеется, но свет исходил именно от её характера, от хитрых шуток, от понимания ответственности и тяжёлого труда, от храбрости перед подлыми властными мужчинами, и Лиза мечтала походить на неё, и так ей и сказала. А леди Марцелла только улыбнулась ей, кротко, с хитринкой, искренне, и ответила, что Лиза должна стать самой лучшей версией самой себя, а не пытаться быть кем-то ещё, потому что в ней живёт и сила, и отвага, и мудрость, и процветание, и возможность пережить всех своих недругов. И Лиза тогда расплакалась, как ребёнок, потому что никто никогда ничего подобного ей не говорил. Тем более, в таком случае, надо было усердно трудиться. Доказать и себе, и новой семье, и отцу, и Кейтилин, и кому угодно, что она, Лиза, может быть и скалой, и якорем, и бурей, и штилем. Никто в неё не верил: ни отец, ни сестра, ни дядя, ни брат, ни Петир, — но Ланнистеры увидели чужой потенциал, ведь нет никого проницательнее львов, об этом знал весь Вестерос. — Милорд, — через полгода после свадьбы Лиза всё-таки решилась взять на себя ответственность за плодородный брак, — мне не хочется мешать вашему горю, но Утёсу Кастерли нужен наследник. Лиза искала его весь вечер, почти бегая по лестницам, и в итоге брата сдал Тирион в обмен на самые вкусные карамельки из Ланниспорта. Джейме прятался в конюшне, объезжая попеременно самых лучших лошадей замка. Застала она его к тому моменту, когда сёдла уже были убраны, а то с него могло бы статься и ускакать. — Миледи, — медленно моргнул Джейме. Потный, взъерошенный, он казался даже краше обычного. — Я думал, вы заняты. — Я тоже думала, что вы заняты, — заметила Лиза, подбоченившись. Ланнистеры оказывали благоприятное влияние на её характер, до замужества она бы даже не задумалась разговаривать с супругом так прямолинейно. — Оказалось, тем не менее, что вы валяете дурака, пока я корплю за нас обоих. Будьте любезны оказать мне услугу касательно беременности, в таком случае, и можете продолжать, пока вашему отцу так угодно. И я вас не потревожу, поскольку мне есть, чем заняться, и будет, чем заняться. Джейме неверяще усмехнулся. — Мы что, в казарме? К чему такая спешка? — Я хочу, чтобы наш будущий ребёнок имел сверстника или сверстницу у Арренов. Ваша сестра беременна, мне лорд Тайвин сам сказал. Так что будьте любезны. — Марцелла и Элберт родят ещё, — хмыкнул Джейме, скрестив руки на груди. — Вы не поняли, — Лизе на миг удалось объединить в себе женскую непреклонность леди Дженны и властность лорда Тайвина. — Я подружусь с вашей сестрой, поскольку наши дети будут играть вместе. И я с ней подружусь скоро. Давайте, — она высокомерно шмыгнула носом, — поднимайте ворота и ставьте к бойнице лучника. Джейме рассмеялся, запрокинув голову. — Что, прямо здесь? — хитро взглянул на жену. — На сене изволите? — Да где-нибудь! — не выдержала Лиза, вспыхивая. — Сколько можно! Как я смогу общаться с вашей сестрой, если не догоню её хотя бы беременностью? Не хватало ещё, чтобы Кейтилин подружилась с ней раньше меня! И это при том, как я страстно хочу регулярно иметь дело с леди Марцеллой! — Да вы часом не влюблены ли в неё? — поиграл бровями Джейме. Лиза, скрестив руки на груди, вздёрнула нос. — Вот ещё! Впрочем, вам не понять! Она славная, и я буду славной, и мы станем лучшими подругами, и вместе будем ратовать за женскую силу! — она даже легонько потрясла кулаком. — Вот так и надо нам жить! Я не потеряю её доверия! Более того, я его ещё больше заслужу! И не уроню чести рода Ланнистеров, а преумножу! — Ну, — Джейме даже как-то растерялся. — Ну ладно. Регулярно видеться с сестрой и я буду рад. Но только, — он хмыкнул, — давайте я всё-таки сначала приму ванну, а потом уже вас соблазню. Хотя, сказать по правде, вы меня уже неплохо соблазнили. — Точно? — недоверчиво прищурилась Лиза. — Точно, точно. Честное слово, — и Джейме хитро осклабился, — можете на мои штаны посмотреть. Лиза послушно опустила взгляд. — Сойдёт, — резюмировала. Джейме, хохотнув, покачал головой и направился в сторону ближайшей лестницы. Лиза последовала за ним. Что выполнять супружеский долг можно в ванной, она не знала; что сено кололось, и от него чесалось, узнала потом; и что кровать можно расшатать так, что она сломается, тоже. Джейме, как выяснилось, нравилась в постели властность. Что ж, Лиза и ей обучилась, она ведь действительно могла быть очень усердной. Ко всему прочему, и навык плетения узлов пригодился, а кто бы мог подумать, но море ведь не река, да и в принципе… Джейме был так красив, что любые капризы в постели ему прощались. Лиза ведь была великодушна. И, конечно, очень хотела детей.

***

— В следующий раз тебе надо, ты и рожай, — Марцелла выразительно хрустнула солёным огурцом. — Мне надоело есть, как не в себя. Надоело опустошать желудок. Надоело то хотеть тебя, то не хотеть, то хотеть очень сильно и срочно, — она задумалась, — а ещё раз в день мучиться всякими вопросами. — Ты не толстая, — Элберт, конечно, сопроводил её на ночной перекус. Он вообще всё своё свободное время старался посвящать жене, наслаждаясь её обществом. — Смотря с какой точки зрения посмотреть, — шмыгнула носом Марцелла. — Вот рожу, стану толстой, и что потом? — Не ста-а-анешь, — Элберт ткнулся головой в её плечо. — В Орлином Гнезде много, много лестниц. Детская расположена в самой высокой башне, а мыловарня во дворе. Набегаешься, милая моя. Ещё и откармливать придётся. — Обещаешь? — недоверчиво спросила Марцелла. — Обещаю, — тепло улыбнулся Элберт. Он много чего ей обещал, но это потому что Марси требовала с него много всяких глупых обещаний… Не разлюбить, не бросить, не оставить вдовой, быть хорошим отцом, желать её даже через двадцать лет брака, не лысеть, не храпеть, и так далее, и тому подобное. И Элберт каждый раз, со всей серьёзностью, обещал. Марцелле даже было стыдно за свою почти детскую недоверчивость к искренности его любви, к его намерениям, и, на самом деле, она не сомневалась в своём муже и верила ему. Но и перестать спрашивать почему-то не могла. И Элберт не злился, не сердился, но терпеливо успокаивал её страхи, давая больше и больше поводов опереться на сильное плечо. Марцелла прекрасно понимала, что её, словно дикую кошку, приручали. Но как будто этого и хотелось, или как будто этого и не хватало. — А если я умру родами? — не смогла не спросить она, задумчиво уставившись на ещё один солёный огурец. — Не умрёшь, никто не позволит, — беспечно отозвался Элберт. — Мейстер у нас хороший, повитуху получше найдём… — Но у твоего дяди все жёны умерли, — заметила Марцелла. — В этом замке. — Тогда выпишем ещё одного мейстера. И ты сама вцепишься в жизнь своей львиной хваткой. И ещё потом родишь. — С чего ты взял, что после страшной боли родов мне ещё раз захочется? Элберт хитро на неё посмотрел. Марцелла покраснела и отвернулась. То, что муж в постели был бесподобен и бесоподобен… оказалось приятным открытием. Не всякую женщину брали, как крепость, с предварительной осадой, отказываясь принимать капитуляцию. В общем, Элберт на ложе вёл себя непреклонно, властно, решительно и упрямо. Если бы в Вестеросе имелся табак, Марцелла бы его, так сказать, после обязательно бы курила, а так… просто смотрела, не мигая, в потолок, судорожно пытаясь вспомнить кто она и как в такой ситуации оказалась. — Ну ладно, ладно, хорошо, — проворчала она. — Но если я из-за тебя стану толстой… — То похудеешь, — светло улыбнулся Элберт. — Но, в целом, я тебя и мягенькую любить буду по расписанию, как и прежде. — А если… — Никаких если. Марцелла вздохнула. На самом деле, впрочем, ей даже нравилась категоричность Элберта, какой наивной бы она ни казалась. Потом, когда с перекусом было покончено, и они оба вернулись в свои покои, чтобы продолжить крепкий спокойный сон, Марцелла уставилась, не мигая, в потолок. Размеренная жизнь в Орлином Гнезде всё ещё казалась ей грёзой, и хотя после родов предстояло вернуться в Красный Замок, чтобы продолжить реформацию города, пока Элберт, уже получив титул мастера над законами, занимался вопросами юриспруденции… Марцелла этого не боялась. Странно было осознавать, что недавние события остались позади, что прошлое меркло, покрываясь тонкой пеленой тумана, и что стольким досталась совсем другая участь. Серсея уживалась со Станнисом Баратеоном, позабыв Джейме так быстро, что Марцелла даже удивилась. Сестра писала каждую неделю, делясь событиями своей жизни, своими маленькими победами в управлении Штормового Предела и растущей страстью к, казалось бы, беспристрастному мужу. Серсея, опьянённая борьбой за уважение, ответственность и власть, становилась день ото дня всё более благонадёжной супругой и леди, поскольку видела плоды своих трудов, и поскольку похвала в её сторону была пусть и редкой, но истинной, искренней. Она мечтала забеременеть, мечтала и о дочерях, и о сыновьях, и желала им не только черты Ланнистеров, но и Баратеонов, — и Марцелле от облегчения и радости, после каждого пылкого письма, хотелось плакать. Ей удалось не подвести Серсею, обеспечить младшей сестре счастье. Джейме не сразу впустил в сердце жену, но Лиза всё равно взяла своё; голодная до признания, она прочно устроилась в Утёсе Кастерли, завоевав расположение тёти Дженны и отца, а это лишь означало, что и супружескому ложу тоже недолго оставалось быть холодным. Марцелла любила брата, разумеется, но осознавала, что ему требовалась жена с крепкой рукой и цепкой хваткой, и Лиза с готовностью взяла на себя роль рассудительного лидера в отношениях, позволяя Джейме жить по благородным принципам настолько свободно, насколько было можно в его положении. О Роберте и Элии Марцелла сложила бы поэму, обладай она талантом стихосложения. Впрочем, про них и так довольно пели менестрели. В общем, до сих пор едва ли получалось поверить, что война действительно закончилась настолько хорошо, насколько было возможно. Рейла всё равно скончалась, и Марцелла воздала ей честь и оплакала тихую силу бледных измученных рук; Визерис лишился короны, но под крылом Неда Старка ему предстояло вырасти благородным и кротким юношей и стать старшим братом своему племяннику Джону; Дейенерис Бурерождённую баюкали высокогорные ветры Орлиного Гнезда; политические амбиции отца были удовлетворены. Лалиссе вскоре после свадьбы Марцеллы и Элберта предложил руку и сердце лорд Стылых Вод, Ройс Колдуотер, засмотревшись на тёплую улыбку и лукавый прищур карих глаз, и она согласилась; Кианна собиралась осенью, в самый урожай, замуж за лорда Ведьминого острова, Алистера Аппклиффа, полюбившего её рыжие волосы и строгий нрав если не с первого, то со второго взгляда — верные подруги были пристроены в надёжные руки, и всем им было жить в Долине Аррен. Стоило, конечно, задуматься о далёком будущем, корни которого росли за Стеной, но мысли о нём казались призрачнее недавнего прошлого, и потому Марцелла отгоняла их. Она до сих пор не решила, как назвать сына, выбирая между Хьюго, Артисом и Джаспером; с именем для дочери сомнений никаких не было — Теора и только Теора. Надо было пережить роды. Но, что самое главное, стоило продолжать позволять себе радоваться, и улыбаться, и больше никого никогда не бояться. Марцелла, устроившись поудобнее под одеялом, легонько сжала руку уже уснувшего мужа. Элберт дрогнул губами сквозь сон, и захотелось поцеловать его, но пришлось сдержаться, ведь утро вечера мудренее, и вся жизнь была впереди. И Марцелла крепко, сладко заснула, не опасаясь больше ничьих коварных шагов.