Жизнь

      Когда Диана видит на сраном тесте две явные полоски, она сначала не верит. Проверяет срок годности, пытается рассмотреть контрольную полосу, которой быть по инструкции не должно — и не видит ее. Идет в аптеку и скупает там тесты всех возможных видов, а уже дома писает на каждый из них и с каждым новым положительным результатом все больше хочет себя убить.       Пиздец. Приехали.       На дворе март, разгар сезона, и ей бы ещё играть и играть, а не видеть вот это. Но она смотрит, делает фотку всех пяти тестов и отсылает Мире. Пишет: «Охуенные новости, блядь», пишет: «Я щас вскроюсь нахуй».       Мира отвечает через секунду, но его ответ такой же тупой, как и сам ебаный Колпаков, как сука последняя полюбивший кримпаи. «Ты рофлишь?» — пишет. Ден чуть с размаху не швыряет в стену телефон, так сильно ее злит этот ублюдский ответ.       «Да, чисто по фану поссала на пять тестов, мне же больше делать нехуй», — злобно тыча пальцами в телефон и не попадая по буквам, шлет она.       Следующее сообщение Мира набирает, стирает, потом снова набирает, снова стирает, и наконец присылает: «Не вздумай ниче с собой делать, дура. У меня денег на сто абортов хватит. Я щас приеду».       «Отлично, запишусь на завтра», — отвечает она. А через пятнадцать минут приезжает Колпаков.       Ден меряет шагами комнату и бесится. Пинает стул, пинает валяющиеся на полу пакеты из-под доставки, разбрасывает по комнате вещи с полок и едва не рвет на себе волосы.       — Сколько у т-тебя уже задержка? — спрашивает Мира, подбираясь ближе, но двигаясь опасливо, будто и сам понимает, что Ден на грани того, чтобы швырнуть в него компьютерное кресло. — Ты сама как?       — Я в ахуе, — честно признается Диана. — Две недели назад месячные должны были быть. Пиздец. Пиздеееец.       Она падает на стул, смотрит на запущенную Доту и выдает первое, что приходит в голову:       — Я хочу аегис, а не рожать.       Мира стоит посреди комнаты в трениках, футболке и пальто, холодном с улицы. Он скидывает его на диван и подходит ближе — Диана тут же соскакивает с места, как всегда не в силах удерживать себя в одном виде деятельности надолго, и уплывает из-под рук.       — Слушай, — тянет Мира. — Может, типа, нахуй аборт? Я просто подумал, что я…       — Заткнись, — обрывает Сигитова.       Ей ужасно стыдно, что она положилась на дурацкий календарь безопасных дней. Ужасно стыдно, что не пила таблетки, что не заставила Миру надеть резинку, ведь ей самой пиздец как хотелось, чтобы он в нее кончил. Идиотка. Ведь знала, что рано или поздно случится какая-нибудь хуйня, и вот оно: как по заказу.       — Что ты подумал? — заводится она. Чувствует, что истерика подбирается к горлу. — Что будешь ебать каким классным батей? Ты меня ебешь полгода и уже готов со мной детей растить?       А Мира, похожим образом получившийся в многодетной семье, просто подумал, что позволить этому родиться будет правильно. Что с их деньгами и перспективами ни ему, ни Сигитовой бояться нечего.       — Мне похуй, я справлюсь, — говорит он. — Я, считай, мелких своих растил... Хочешь сказать, не вывез?       Диана отворачивается и тупо пялится в окно, за которым валит нечто среднее между снегом и дождем. Ей очевидно, что такая хуйня могла приключиться только с ней, самой большой неудачницей на планете, и ещё не оформившаяся до конца ответственность уже ложится ей на плечи мертвым грузом.       — Я не хочу замуж по залету и развод через пару лет, — тянет она, снова дергая себя за волосы. — Мне двадцать, Мира, я себе жизнь сломаю.       — Ты з-за меня замуж не хочешь? Или вообще? — Мира звучит почти оскорбленно, и Ден фыркает в ответ.       Мира вздыхает, подходит к ней и обнимает со спины. Мягко кладет руки ей на живот — пока ещё плоский и мягкий, — и тихо просит на ухо:       — П-пожалуйста, бля. Дай мне и ему шанс, м?       Ден головой не думает — не может. И поэтому Мира не говорит ей, что в мыслях уже договаривается с Корбеном насчёт формы; просит, чтоб тот предупредил медиа о необходимости снимать Ден с определенных ракурсов и вообще делает все, чтобы ей было комфортно и — насколько это будет возможно — легко.       Ден снова фыркает, как недовольная кошка.       — Как будто ты на мне жениться хочешь.       Ей вообще не очень понятно, с чего вдруг у Миры проснулась такая забота. Они просто весело ебались полгода, не признавались друг другу в любви и даже обещаний никаких не давали. Она, может, была бы и не против этих обещаний, но это Мира, за которым бегают бабы и покрасивей, чем она. И посговорчивее.       — Че вообще на тебя нашло?       — Хочу… — выдыхает Мира, сбивается и начинает заново: — Ты мне нравишься. И, типа, я не против стать отцом для нашего ребенка.       Ден тяжело вздыхает. Она не очень во все это верит и не очень представляет себя мамой. Не хочет ещё сильнее портить свое и так не идеальное тело, не хочет забивать на свою жизнь, которая только-только начала ей нравиться.       Она оборачивается к Мире лицом и смотрит на него снизу вверх. Они будут ужасной парой. Он, такой красивый и правильный, и она, ебанутая и дай бог на 6 из 10.       — Пожалуйста, давай я просто сделаю аборт, — просит она. — Я не могу, Мира. Я въебу карьеру, въебу тело и въебу всю свою жизнь.       Колпаков обнимает ее, прижимает ближе к себе и утыкает носом в свою шею. Подыши, маленькая.       — Как тебе живот будет мешать играть?       Он наклоняется, дышит ей в щеку, не решаясь поцеловать, и почти шепчет:       — Бля, обещаю тебе, все будет хорошо.       Нихуя не будет хорошо. Но Ден может хотя бы самой себе признаться, что Мирины слова в ней отзываются таким теплом, какого она ни с кем никогда не испытывала, да и где бы ей, в ее двадцать лет.       — Ладно, — сдается она. — Я подумаю. Но тогда имей в виду, что если ты сбежишь, я найду тебя и зарежу.       Мира нервно смеется, и Сигитова больно тычет его костяшками под ребра. ***       Ден ненавидит все и всех. Ненавидит свое тело, ненавидит Миру, ненавидит тот факт, что он с самого утра тянет свои блядские лапы в ее трусы.       — Отъебись, — бурчит она в подушку. Тяжело переворачивается на другой бок и накрывается одеялом, надеясь от него сбежать. — У нас праки в двенадцать, дай поспать, меня всю ночь ногами пинали.       Мира тычется мордой ей в шею под самыми волосами, щекочет своими дурацкими отросшими патлами — в последние несколько недель Мира выглядит так, будто он уже молодой папаша с недельным недосыпом, своим согласием на отцовство подписавший себе смертный приговор.       — Это он т-тебя к турику так готовит... — Мира тепло смеется ей в волосы, одной рукой лезет, чтобы помять молочные сиськи, а второй — сдвигает в сторону мягкие хлопковые трусики. — Отсосешь мне мб?       Ден пихает его локтями, пытаясь зарядить куда-нибудь в печень, чтобы точно отъебался.       — Сам себе отсоси.       Ден ненавидит и то, в какую истеричку превратилась, хотя причин для этого хоть отбавляй. У нее болит спина. У нее болит жопа, потому что кости таза начинают расходиться, у нее тупая утиная походка, и уже все вокруг знают, что она беременна.       И если в команде всем хватает тактичности не делать на этом никаких акцентов, то в интернете любой ее проеб сразу приписывают гормонам и текущей щелке. В последний раз, когда она увидела коммент про разжиревшую свиноматку, она рыдала почти два дня, и так вымотала своей истерикой Миру, что он неделю ходил с кислой рожей.       Хотя, надо отдать ему должное: к пятому месяцу ее беременности он сумел обрести дзен.       Он спокойный, даже когда Сигитова разъебывает очередной гостиничный номер; спокойный, когда на него, сказавшего что-то не так, замахиваются шмотками, бросаются посудой прямо в ебло и устраивают ежевечерний моральный разъеб по всем пунктам, потому что в течение дня Ден с упорством окрщика ведет в голове список.       — Ладно, я п-понял.       Пальцы Миры касаются ее половых губ, раздвигают их и гладят мясистую сердцевинку. Ден стала пухленькая — везде, и Миру это заводит, а сама она по утрам плачет перед зеркалом в прихожей, потому что не влезает в ботинки.       Мира отлипает от ее спины, сползает к промежности, утыкается в лобок носом и довольно сопит. Ден теперь ещё и всегда мокрая. Врач говорит, что это нормально и так и должно быть, а Сигитова в него только ядом плюется и спрашивает, сколько раз на дню ей тогда надо менять трусы.       Врач у нее тоже золото. Терпеливый и тактичный, будто каждый день закидывается транками перед работой.       — Я тебе ебло сломаю, если не отвалишь, — шипит Ден, но одну ногу сгибает в колене, жалея, что уже нихуя не может лежать на спине и раздвигать ноги как раньше.       Мира не отстанет, она знает. Ещё знает, что как только его язык начнет вылизывать ее промежность, им же самим заботливо выбритую вчера вечером, потому что сама Ден уже не справляется, она сдастся. И позволит ему присунуть ей под обещания скорой расправы.       Ден бы с удовольствием угрожала ему разводом, но они до сих пор не женаты, и она об этом уже не говорит. Потому что смысла в этом, наверное, никакого, а истерить по этому поводу ей самой мерзко.       Мира пытается заглянуть ей в лицо, но живот, выросший до размеров арбуза, мешает, и Ден это одновременно и смешит, и бесит. Они оба знают, что ее угрозы абсолютно реальны. И оба знают, что сил на их исполнение у нее уже нет.       Мира дышит ей, как паровоз опаляя горячим дыханием бедра, елозит носом по губам прямо через ткань трусиков, бодается взмокшим лбом. Ден это нравится, и она не сопротивляется, когда он стягивает с нее белье и залезает языком во влагалище.       Ден там мокрая, липкая и, если верить не вполне вменяемому Колпакову, вкусная. Ее пугает и одновременно возбуждает то, что он готов проводить между ее ног по полдня, жаль только, что самой Дианы теперь хватает максимум на десять минут, а дальше она устает, начинает капризничать и злиться.       — Слушай, — бормочет Мира ей в пах. — А можно я тебе сиськи отсосу?       — Ты ебаный извращенец, — хрипит Ден. — И я на эту хуйню не подписывалась.       Но она не говорит нет, она только с трудом собирает себя и садится, седлая Миру, который, сука, в отличие от нее не изменился ни на грамм.       Она позволяет ему стянуть с себя мягкий топ и сжать в руках ее все еще мелкие, но набухшие сиськи, которые она тоже ненавидит за уродливо потемневшие соски.       — Делай че хочешь и потом принеси мне кофе.       — Я тебе слабый сварю, с одним только запахом.       Мира улыбается, осторожно забирает в рот ее сосок и щекочет навершие языком. Ден тоже улыбается и делает пакость, проверяя то, что сама о себе узнала только вчера: берет свою грудь в руку и надавливает посильнее, так, как Мира почему-то надавить боится, — и смотрит, как у него забавно заламываются брови.       Вчера, когда Ден так сделала, она уделала все зеркало в ванной струей этого блядского молозива.       — Нравится? — ехидно спрашивает.       Мира довольно стонет, и Ден его руку на второй своей сиське сама сжимает посильнее. С соска по телу начинают стекать теплые капельки — немного, но больше, чем если бы Мира просто приложился губами.       — Сына тоже объедать потом будешь?       Эта хуйня скорее забавная, чем возбуждающая, но у Миры на нее, раздувшуюся, как шарик, встает куда крепче.       — Бля, ему вообще несладко придется. Родители-дотеры — горе в семье, а м-мать-мидер — так вообще...       Он ловит губами маслянистые капли, стекающие к округлости живота, и почти мурлычет в него, а Ден чувствует, как пиздюк заезжает ему по челюсти.       — А ты на роды меня пустишь?       Ден бы пустила, но она слишком загнанная. Она знает, что обосрется, обоссытся, будет орать и желать всему отделению смерти. Мира тоже это знает, и он готов, но то, что он может ее такой увидеть, пугает Сигитову до усрачки. Она только-только отошла от своего блевательного позора, который длился почти два месяца, и только пришла в себя после того, как обоссалась ночью от пинка по мочевому.       Эта беременность ее убивает, но в чем-то делает и счастливой. Может, это гормоны, она не знает. Может, просто Мира никогда ещё не был с ней таким нежным.       — Нет. У тебя на меня не встанет потом. Я рожу и ты ваще меня ебать перестанешь, — жалуется она. И даже не скрывает, что не шутит.       Мира облизывает и целует живот, щекочет языком вывернувшийся пупок, трется о линию шва гладковыбритой щекой.       — Блядь, нет. Нахуй ты так говоришь?       Ден наблюдает, как он сжимает в ладонях сразу обе ее сиськи, брызжет в себя белесой влагой, слизывает ее и пытается отсосать остатки. Ей щекотно, но она не отстраняется, а Мира продолжает:       — Я тебя ебать не перестану, даже если у меня хуй отвалится... Кстати, а ты мне дашь сегодня?       Ден думает: а не время ли прямо сейчас высраться на тему того, что она все ещё Сигитова — или все-таки похоронить этот разговор в собственной голове.       — Заебал ныть, спермотоксикозник сраный, — хрипит она вместо этого. — Приподними меня.       И когда Мира, придержав ее за бедра, поднимает ее потяжелевшее тело, Ден направляет в себя его член. Так ей ебаться нравится больше, чем лежа на боку. Раком тоже неплохо, но тогда она не видит Мирино довольное лицо, от которого ей пиздец как хорошо.       Ден надеется, что сын будет похож на него, потому что если на нее, то это будет полный пиздец.       — Трахай сам, у меня спина болит.       У Ден внутри все опустилось, и член теперь упирается ей в шейку матки, когда оказывается во влагалище всего на две трети. Мира боится ебать ее, как ебал до беременности, он терпеливый, непривычно заботливый и постоянно сбивает ей настрой вопросами типа «Все хорошо?» и «Тебе не больно?»       Сейчас он, правда, спрашивает вообще о другом; сажает ее на себя до упора, трется лобком о — к горю Ден тоже слегка потемневшие — половые губы, берет за ягодицы и шепчет куда-то меж сисек:       — Ди... Ты выйдешь за меня? Кольцо могу сейчас отдать, а м-могу, когда кончу.       — Охуеть ты, — выдыхает Сигитова. — Получше времени найти не мог?       Лицо у нее наверняка выглядит тупее некуда, потому что ждать она уже перестала… но чуть-чуть все-таки ждала, и это все равно стало неожиданностью.       Не то чтобы им не было пиздец как пора это сделать, если они хотят родить ребенка в семье, а не как сраные подростки с максималистским неприятием штампа в паспорте.       — Выйду, — отвечает Ден; руки Мире на плечи складывает и начинает совсем потихоньку, насколько ей это доступно, раскачиваться на члене. — Но фамилию твою брать не буду.       Из вредности.       Мира стонет ей в грудь и помогает раскачиваться, не выходя из мокрого влагалища ни на сантиметр; гладит вторую дырочку, легко тычется в нее пальцами, не проникая внутрь, хотя Диана вообще-то не против чего-то такого. Как минимум потому что пока что у нее не вылез геморрой и задница выглядит прилично. А вот что с ней будет посла родов — вопрос охуеть какой открытый. Может, пизда и жопа в одну дырку срастутся.       — Кольцо не налезет… — выдыхает Колпаков. — Только после родов. У тебя отеки сейчас.       — Ну и сука ты, давно купил, значит, — хрипит Ден. — И ссал сказать все это время?       Хотя Ден его не винит. Потому что она сама только недавно поняла, что они с Мирой, кажется, вместе надолго. Может быть, навсегда, хотя от этого слова у нее бегут мурашки по коже.       — Может в жопу меня трахнешь?       — Бля, а это не навредит?       Ден закатывает глаза. Она стала мягкой, стала девочкой. Раньше за такой вопрос она бы попыталась снести Колпакову ебло, но сейчас только улыбается и говорит:       — Задашь ещё один тупой вопрос и пойдешь додрачивать в душе.       В заднице у Ден сто лет ничего не было, кроме пальцев проктолога, но смазка все еще валяется в ящике, ожидая своего часа.       Она переворачивается на колени, неловко ползет к тумбочке и швыряет флакон в Миру, а потом подползает к нему обратно и, сгорая со стыда от собственной неловкости, кое-как удобно устраивается раком, подложив под локти две подушки.       Ден все еще худая, хотя и округлившаяся местами. Живот у нее огромный, но со спины его почти не видно, и она думает: если бы Мира не знал, сошла бы она за целочку?       Колпаков пригибается к ней сзади, разглядывает, облизывает ее, смазывая своей слюной, и расслабляет скольжением языка внутри. Лезет в вагину пальцами, а к заднице — ртом.       — Бля, а кончать в тебя можно? Как ща с циклом? — мурлычет он сквозь смех, которым щекочет ей бедра, и втягивает в рот клитор, пальцами теперь занимая анус.       Ден улыбается и пошире расставляет ноги. Стоять так ей тяжеловато — ей сейчас вообще все делать тяжело, особенно сидеть в кресле часами и играть паблики, но она никому не скажет об этом, потому что она не слабачка. И не хочет, чтобы к ней относились как к инвалидке.       — Сегодня можно, до овуляции ещё неделя, — повторяет она свои собственные слова, приведшие их в этот момент.       Ден неожиданно становится очень нежно внутри, под ребрами. Она думает, что, может быть, вся ее жизнь до этого — это череда правильных выборов, а не хуйни, как ей казалось раньше.       На глаза наворачиваются слезы.       — Вставь уже, заебал.       Мира отлипает от ее дырок, чмокнув напоследок в ягодицу, и приставляет член к ставшему податливым анусу; льет смазку, пропихивает ее внутрь пальцами, растягивает, нежно поглаживая внутри.       — А фамилию мою ты все-таки возьмешь, — говорит он и входит в Ден осторожным сплошным толчком. Она коротко стонет, когда Мира оказывается внутри весь.       — Не возьму, — сопротивляется Сигитова. Хотя знает, что бесполезно: возьмет, конечно, она и сама этого хочет, выделывается просто.       Мира заныривает ладонью под живот и, придерживая, начинает коротко, неглубоко двигаться. Чуть больше полугода назад как-то так Ден и залетела, только член его был в другой дырке, и ей почему-то очень хочется эту сцену повторить.       — Давай, любитель кримпаев, — хмыкает Сигитова. — Заряди мне ещё один.       Мира шлёпает её, сминает в пятерне ягодицу, до сих пор маленькую настолько, что она целиком помещается в его ладони. По сравнению с ним Ден крохотная, просто игрушечная, и иногда, когда Сигитова случайно ловит в зеркале отражение их, стоящих рядом, этот контраст разрывает ей душу.       — Я так сильно л-люблю тебя, малая, — шепчет Мира, ни на секунду не переставая придерживать живот, шевеление в котором до сих пор пугает их обоих. — Но бля, какую же хуйню ты несёшь.       Мирину улыбку Диана слышит в голосе и чувствует кожей. Она стонет и оборачивается назад, чтобы его поцеловать. Они странные. Ставшие настоящей парой вынужденно, но сошедшиеся выемками в деталях паззла идеально. Оба дурные, оба с приветом, и оба теперь какие-то совершенно сросшиеся друг с другом.       Ден надеется, что пиздюк это чувство в них укрепит, а не сломает; надеется, что мама была права, когда говорила, что дети — это счастье. Что ее не сожрет послеродовая депрессия, не сломают ночи без сна.       Что она успеет выиграть блядский аегис до того, как родит.       — Мира, — зовёт она как-то потерянно. И руку его к собственному лобку тянет, чтобы потеребил клитор и помог кончить. Ещё месяц назад Ден справилась бы и сама, но теперь держать весь свой вес на одной руке задача для нее непосильная.       Мира тянет руку вниз, дотрагивается до мягких мокрых складочек и, отыскивая в них клитор, захватывает его парой пальцев. Он останавливается, полностью погрузив себя в Ден, и дрочит ей почти ласково.       — Быстрее?       Ден тихо стонет и кусает губы. От Мириных пальцев внутри все сводит удовольствием, но он опять начинает делать эту бесявую хуйню, и ей приходится его одернуть.       — Двигайся, — говорит. Выходит просьбой, а не приказом, и Ден снова думает, в какую же размазню она превратилась.       В этот раз Колпаков делает, что сказано, без дополнительных стимулов в виде обещаний зарезать; его член, слишком большой для Сигитовой, так ее натягивает и так сладко двигается внутри, что у нее сбивается дыхание.       — Блядь, Мира, — тихим шепотом. — Люблю тебя.       Мира слушается, но это пока: вне постели он вновь станет своевольным, засунет Ден в штаны со слониками, безразмерный свитер и будет отпаивать её слабым кофе, сливок в котором будет больше, чем воды и, собственно, самого кофе.       А ещё наденет кольцо на её палец, Диана уверена, дорогое и очень красивое, которое Мира точно выбирал дольше, чем принимал решение насчёт их ребёнка.       Член выскальзывает из дырки, затем нанизывает её снова; Мира двигается, ускоряясь, и взрывается мощным оргазмом; дрожит за ее спиной, мнет-сгибает ее мягкое тело, поскуливает и дрочит её киску так быстро, что под его пальцами начинает чавкать.       Ден не знает, откуда у Миры такая феноменальная возможность быстро принимать важные решения: может, Дота его на эту хуйню натренировала, может, жизнь с четырьмя младшими братьями и сестрами, а может, Мира сам по себе такой.       Но ей это нравится. Ей нравится старый Мира, у которого день был прожит зря, если он ни разу не посучился, но от нового Миры, спокойного и собранного, у нее буквально кружится голова. Может, это гормоны. Ден вообще на них всю странную хуйню списывает, вот только у Миры никаких бушующих гормонов нет. Он просто пообещал, что все будет хорошо, и пока что нигде не пропизделся.       Ден кончает вслед за ним, сжимаясь так сильно, что ноют мышцы; Мира осторожно выскальзывать из нее, и Ден тяжело вздыхает, чувствуя, как по ляжкам течет.       — А в душе меня помоешь? — переведя дыхание, спрашивает она. Наглеет немножко, конечно. Но совсем чуть-чуть.       Мира, сам на ногах едва держащийся, удерживает Ден и помогает ей лечь на бок, гладит живот, чтобы утихомирить волнения внутри, вызванные сексом. Их ребенку не нравится, когда мама делает что-то ещё, кроме как лежания, потягивания фреша и залипания в Ютуб. В этом они с Мирой похожи.       Потому что ему самому до странного нравится, когда Ден, соорудив себе гнездо из пледов, одеял и подушек, лежит и бездельничает в нём, бесцельно серча интернет. В такие моменты он приходит, мнет ее отекшие ноги, натирает живот маслом от растяжек и подолгу нежится с ней, приложившись ухом к пузу. Диана эти моменты обожает.       — Конечно, п-полежи только немного, — соглашается Мира; укладывается сзади, прижимается к ним обоим и обнимает их со всей своей безумной любовью.       Ден больше не страшно это так называть.       — Завтракать чем будешь?       У них обоих нет сил, но Сигитова знает: Мира встанет, приготовит ей хоть бутербродов, хоть салат, хоть блинчиков — и не станет жаловаться, ни словом не выдаст, что устал.       Ден улыбается и сплетает его пальцы, лежащие на животе, со своими. В ладони им мягко пинается новая жизнь.       Ден поспит ещё немного: в теплых объятиях, под тихий Мирин любовный шепот, — а потом встанет и пойдет разъебывать паблики. А потом выиграет Инт и родит Мире самого красивого мальчика на свете.       Хороший план. Ей нравится.