Часть 20

      

***

      Что-то явно пошло в её жизни не так. Совсем не в ту сторону. Из счастливой жены и матери троих детей она превратилась в свою тень — тусклую, тёмную и безголосую. Это было невыносимо больно. И бесконечно холодно. Холод проник глубже кожи, глубже костей — и поселился где-то в самом нутре, вытеснив всё тепло, что когда-то было её сутью.       Лале сидела в темнице, прижавшись спиной к грубой, сырой стене. Её привели сюда почти сразу после того, как она вышла из их общих покоев с Мехмедом, после долгой, безмолвной ночи, которую она просидела у его постели, наблюдая, как он спит чужим, тяжёлым сном. В его лице она не нашла ни ответов, ни защиты. Только усталое отчуждение. И она поняла — это была не просто интрига Ситти. У той не было такой власти. За этим стоял кто-то гораздо выше. Чья-то воля, холодная и безликая, как этот камень под ней.       Ей было очень холодно. С неё сняли почти всю одежду, оставив лишь тонкое нижнее платье из грубого, небелёного хлопка, которое не грело, а лишь впитывало сырость. Зима в этом году была беспощадной — лютый мороз выжигал землю, не принося ни единой крупицы смягчающего снега. А в подземной темнице этот холод обретал иную, злую форму. Он не просто кусал кожу — он просачивался сквозь поры, обволакивал каждую кость ледяной перчаткой и шептал на ухо о беспомощности. Воздух был неподвижным, спёртым и в то же время леденящим, пахнущим плесенью, мочой и отчаянием.       Спустя месяц такого плена, холод стал её второй кожей. Она сидела, обхватив колени, пытаясь сохранить жалкие крохи тепла. Дрожь стала её постоянным, тихим спутником. В полумраке, нарушаемом лишь тусклым лучом из маленького зарешеченного отверстия где-то под потолком, её фигура казалась призрачной. Волосы, некогда ухоженные и благоухающие, теперь тусклыми сосульками спадали на плечи. В широко открытых глазах, привыкших к темноте, не осталось ни блеска, ни слёз — только пустота, глубже и чернее самой темницы. Иногда её губы беззвучно шевелились, будто она продолжала внутренний диалог с теми, кого больше не видела, — с детьми. С их смехом, тёплыми щеками, вопросами о папе. Эти мысли были единственным источником слабого, болезненного тепла где-то в груди. И единственным, что причиняло боль острее любого мороза.       Послышались неторопливые, тяжёлые шаги по каменному коридору. Скрип заржавевших петель, звук поворачивающегося ключа в массивном замке. Дверь отворилась, впустив в зловонный полумрак тусклый свет факела.       Вошел мужчина. Высокий, с грузной, но еще могучей фигурой, от которой, казалось, содрогнулись стены. Лицо, широкое и привыкшее к власти, было скрыто в глубокой тени, отбрасываемой капюшоном дорогой шубы. Только когда он сделал шаг вперед, и свет упал на его жесткие, самодовольные черты, Лале с леденящим ужасом узнала Халила-пашу. Великого визиря. Человека, который много лет был правой рукой её свекра, а теперь, казалось, решил стать тенью, пьющей жизнь её семьи. — Встань, — мужской голос, низкий и властный, разрезал привычную, гнетущую тишину, как тупой нож.       Лале не шевельнулась. У неё физически не было сил подняться. Но даже если бы и были — она бы не стала. — Встают перед тем, кого уважают, — прошептала она, отвернувшись к холодной, шершавой стене. Голос её был хриплым от долгого молчания и холода, но в нём не дрогнула ни одна нота. — А вы такого точно не заслуживаете.       В порыве ярости мужчина двинулся вперед. Его сильная, грубая рука вцепилась в её тонкую, почти костлявую руку выше локтя и с нечеловеческой силой рванула наверх, поднимая её, как тряпичную куклу. Он дернул, заставив сделать шаг, а затем с силой толкнул обратно к стене. Её плечи и голова с глухим стуком ударились о камень. — Дрянная девка! — проревел он, и его дыхание, пахнущее дорогим вином и жирной пищей, обожгло её лицо. — Как ты смеешь так разговаривать с Великим Визирем?!       Лале, держась за выступ в стене, чтобы не рухнуть, медленно подняла на него взгляд. В её потухших глазах вспыхнули последние угольки ярости. — А как вы смеете оставлять меня здесь, когда шехзаде и дети нуждаются во мне? — выдохнула она, и каждый звук давался ей усилием воли. — Ты мешаешься! — отрезал Халил-паша, его лицо покраснело от гнева. — Ты, как кость в горле! И каждый раз, каждый чертов раз, ты каким-то чудом выпутываешься из всего, что я тебе готовлю! Твоим детям нужна здраво мыслящая женщина, которая будет двигаться по течению и помогать Шехзаде укреплять союзы, а не сеять смуту своим упрямством! Ты для этого совсем не годишься!       Лале, цепляясь за стены, словно пьяная, сделала шаг к нему. Голова кружилась от слабости и голода, а ноги промерзли и онемели настолько, что она не чувствовала под собой камня. Но её взгляд не дрогнул. — А что… что вы для меня готовили, паша? — спросила она тихо, и в её голосе прозвучала ледяная, смертельная ясность. — Расскажите. Умирающей женщине не грех знать правду.       Халил-паша усмехнулся — коротко, цинично. Он снял капюшон, и в свете факела его глаза блеснули холодным удовлетворением паука, наблюдающего за запутавшейся мухой. — Я помню, я уже говорил тебе когда-то — твоё дело помаликивать и рожать. Только и всего, — произнёс он с откровенным презрением. — Но ты не хотела знать своего места. Так вот, слушай. Мехмеду никто не передавал твои письма. Ни одно. Все твои слезливые словечки попадали прямиком в мои руки. Я читал их и смеялся. А потом… потом мы послали ему весть о твоей смерти. В родах. Трагическая потеря.       Он сделал паузу, наслаждаясь тем, как её глаза расширились от ужаса и понимания. — И знаешь что? Он даже глазом не повёл. Ни слезинки. Через три недели уже женился на другой. На дочери того самого бея, союз с которым мне был нужен. О тебе я тоже позаботился, — его голос стал сладким от яда. — Отправил тебе в утешение умного красавца Эмирхана. Думал, одинокая, брошенная женщина… поведёшься на мужскую ласку, утешишься. Но нет! Ты и тут оплошала. Тебя ещё и спасли, а Эмирхана казнили как насильника и заговорщика. Нелепый провал.       Он тяжело вздохнул, разочарованно качая головой. — Весь расчёт был прост: ты забеременеешь, Мехмед узнает об этом и окончательно отвернется. Сделает выбор в пользу Ситти Мюкриме. Империя получит прочный союз через её род, я укреплю своё положение. Рядом с Мехмедом будет она — рассудительная, послушная, из правильной семьи. А значит, и я, её благодетель, буду в безопасности. Вся власть останется в надёжных руках. Но ты… ты всё испортила своим дурацким сопротивлением и этой служанкой. Теперь ты здесь. И здесь сгниешь. А твои дети… — он многозначительно улыбнулся, — будут воспитаны так, как нужно империи. Без твоего вредного влияния.       Он повернулся, чтобы уйти, его миссия — добить и насладиться результатом — была выполнена.       Лале медленно скользнула по стене на пол, но её разум, отравленный его признанием, работал с ледяной, болезненной ясностью. Она подняла голову, и в её потухших глазах вспыхнула искра почти безумного понимания. — Вы… вы всё так просто рассказали, — прошептала она, и в её хриплом голосе прозвучало нечто, заставившее Халила-пашу замедлить шаг к двери. — Все свои грязные секреты. Все ниточки. Как будто… как будто я уже не человек, а стена. Или труп.       Халил-паша медленно обернулся. На его грубом лице расплылась широкая, беззубая ухмылка, в которой не было ни капли веселья — только леденящее душу торжество палача. — Умная девочка, — произнес он тихо, почти ласково. — Но немного запоздало. Да, я рассказал. Потому что стены не болтают. А трупы… — он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, — трупы и вовсе хранят молчание вечности. Ты думаешь, я стал бы тратить драгоценное время, спускаться в эту вонючую яму, просто чтобы позлорадствовать?       Он сделал шаг назад, к ней, и снова наклонился. Его массивная фигура заслонила скудный свет. — Я пришёл, чтобы убедиться, что ты всё поняла. Поняла, насколько ты ничтожна. Поняла, что твоя борьба, твоя любовь, твоё материнство — всё это пыль, которую я стёр с доски одним движением руки. А ещё… — его голос снизился до интимного, ядовитого шёпота, — чтобы сказать тебе последнее «прощай». Видишь ли, у тебя, моя дорогая, совсем недолго осталось носить эти секреты в своей милой головке. Совсем-совсем недолго.       Ледяная струя страха, острее любого холода, пронзила её оцепенение. Она уставилась на него, пытаясь прочесть в его глазах — блеф это или приговор. — Холод, голод, отчаяние… — он развёл руками, словно перечисляя добрые дела. — В такой камере, в такую зиму, хрупкая женщина может неожиданно скончаться от слабости. Или от тоски. Или… — он пожал плечами, — от яда крысиной лихорадки, что ходит по этим стенам. Кто будет разбираться? Кому ты нужна? Твоя смерть будет такой же тихой и незаметной, как и твоё исчезновение. А мои секреты… — он снова ухмыльнулся, — они уйдут с тобой. Прямо в могилу. Уже очень скоро.       Он выпрямился, отряхнул рукав шубы, будто стряхивая пыль небытия, которую она олицетворяла. — Так что спи спокойно, Лале. В последний раз.       На этот раз он ушёл, не оглядываясь. Звук щелчка замка прозвучал для неё как крышка гроба. Тишина, наступившая после, была иной. Она была наполнена тиканьем невидимых часов, отсчитывающих её последние часы. И знанием, что её убийца не станет ждать естественного конца. Он уже вынес приговор. И скоро приведёт его в исполнение.

***

      Мехмед открыл глаза. Веки были ещё тяжелыми, словно отлитыми из свинца, голова раскалывалась на части, а рану в боку ужасно тянуло и жгло. Было мучительно плохо. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Он с трудом повернул голову — кувшина с водой на привычном месте не было видно. И вокруг ни души. Тишина в покоях была звенящей, неестественной.       Он с глухим стоном приподнялся на локте, затем, стиснув зубы от боли, медленно, словно разбитый, опустил ноги с кровати и сел на край. Голова закружилась, в глазах потемнело. Каждое движение отзывалось огнём в ране и гулом в висках. — Кто-нибудь! — позвал он, и его голос, хриплый и слабый, бесследно растворился в пустоте покоев.       Ответом была лишь та же давящая тишина.       Пришлось вновь собрать все силы, все остатки воли. Опираясь на резную спинку кровати, он поднялся на ноги. Мир накренился, но он устоял. Короткими, шаркающими шагами, прижимая руку к перевязанному боку, он поплёлся к двери, оставляя на холодном камне пола слабые следы босых ног.       В коридоре царила та же мёртвая тишина. Ночь. Ледяная прохлада пробирала до костей его тонкую рубаху. — Шехзаде! — послышался вдруг встревоженный, но знакомый мужской голос из темноты. — Вам нельзя вставать! Ради всего святого!       Из тени выступила высокая, статная фигура. Раду. Родной брат валашского господаря, человек, чью верность и ум Мехмед ценил выше многих османов. В его глазах отразился неподдельный ужас. — Друг мой, как я рад тебя видеть, — выдохнул Мехмед, и его лицо на миг исказила гримаса боли. Он с безграничным доверием обнял Раду за плечи, слегка облокотившись, чтобы хоть как-то разгрузить дрожащие ноги. — А я невыразимо рад видеть вас в сознании, — поспешно ответил Раду, осторожно, но твердо взяв шехзаде под локоть, чтобы поддержать. — Как вы себя чувствуете? — Воды… Очень хочу пить, — прошептал Мехмед, закрывая глаза. — А в остальном… — он сделал короткий, болезненный вдох, — думаю, я восстанавливаюсь. Хотя и чувствую себя… как выжатый лимон.       Раду почти на руках проводил его обратно к кровати, усадил и тут же протянул серебряный кубок с прохладной водой. Мехмед взял его дрожащими руками и жадно, большими глотками стал пить, не обращая внимания на то, что вода стекает по подбородку. — Я сейчас позову служанку, пусть разбудит Ситти Мюкриме-хатун, — поспешно сказал Раду, отступая к выходу. — Она не отходила от ваших покоев, пока вы были без сознания. — Не нужно, — резко, почти грубо, перебил его Мехмед, поставив пустой кубок. Его глаза, еще туманные от слабости, внезапно стали острыми и требовательными. — Не хочу её видеть. Ни сейчас, ни позже.       Он посмотрел прямо на Раду, и в его взгляде была такая глубокая, неиссякаемая скорбь, что у того сжалось сердце. — Проводи меня к могиле Лале-хатун, — тихо, но неумолимо произнес шехзаде. — Сейчас. Скажи, где её похоронили? Я должен… я обязан увидеть.       Раду замер. На его обычно невозмутимом лице промелькнуло замешательство, даже страх. Он знал правду. И знал, что этот приказ ведёт прямиком в сердцевину лжи, в которой он, по долгу службы и выживания, был вынужден участвовать. — Шехзаде… — начал он осторожно, — вы едва держитесь на ногах. Ночь, холод… Это безумие. Подождите до утра, окрепнете… — СЕЙЧАС, РАДУ! — голос Мехмеда, хриплый от слабости, внезапно набрал силу отчаянного приказа. Он снова попытался встать, его лицо побелело от боли и натуги. — Ты слышишь? Я приказываю тебе как друг и как твой господин! Веди меня к ней! Или скажи, где она, и я поползу туда сам. — Могилы нет, шехзаде, — сказал он тихо, но твердо. — Никакой. Это был ложный след для отвода глаз. Лале-хатун жива.       Мехмед, который уже почти смирился со страшной потерей, не мог поверить своим ушам. Он уставился на Раду, ища в его глазах хоть тень обмана, но находил лишь напряженную искренность. — Говори, — выдавил Мехмед, его голос был хриплым от напряжения. — Всё, что знаешь.       Раду тяжело вздохнул и присел на край соседнего табурета, сократив дистанцию до шепота. — Через месяц после рождения ваших детей, — начал Раду, отчеканивая слова, — в покои Лале-хатун ворвался человек, которого вы не знаете. Ходжа-Эмирхан. Учитель Баязид. Он пришел под предлогом важных вестей. Но его намерения были иными. Он попытался… силой овладеть ею.       Мехмед резко поднял голову. В его глазах вспыхнула первобытная, дикая ярость, от которой Раду невольно отпрянул. — Она отбивалась, — поспешно продолжил Раду. — Ей помогла служанка, Зара. Подняла стражу. Эмирхана арестовали прямо на месте. Под пытками он дал показания, что действовал по чужому приказу, но имени не назвал. Его казнили как насильника и заговорщика.       Раду помолчал, собираясь с мыслями. — А потом вы вернулись, раненый. Она продежурила у вашей постели всю ту ночь, пока вы были без сознания. Но наутро… — он сжал кулаки, — наутро Ситти Мюкриме-хатун явилась со стражей и выдворила её из ваших покоев. После этого Лале-хатун поместили под стражу где-то внутри гарема. А потом… она просто исчезла. Объявили, что умерла от горячки, но тела никто не видел. Похороны были тайными.       Мехмед слушал, не дыша. Каждое слово било по нему, как молот. — Откуда ты всё это знаешь? — наконец спросил он, впиваясь в Раду взглядом.       Раду покраснел, но не отвел глаз. В его взгляде была смесь смущения и решимости. — От Зары, шехзаде. Её служанки. Мы… между нами возникла симпатия. Она в отчаянии от исчезновения госпожи, чувствует себя виноватой, что не смогла её защитить лучше. Она боится и за Лале-хатун, и за себя. Именно Зара рассказала мне о нападении Эмирхана. И именно она, через свои связи среди прислуги, узнала, что тело Лале-хатун так и не было предано земле по обряду. Что это — ложь.       Он наклонился еще ближе, и его голос стал едва слышным шепотом, полным мрачной уверенности. — И она знает, где искать. Несколько дней назад из гарема внезапно взяли трёх немолодых, проверенных служанок. Формально — для особой службы в старую дворцовую темницу, что в дальнем конце комплекса. Им щедро заплатили, их семьи получили пособия… но всем троим перед отправкой вырвали языки. Молчаливая стража для молчаливой узницы. Зара уверена — их послали служить Лале-хатун. Значит, её прячут именно там.       Раду выпрямился, и на его лице появилось выражение досады и бессилия. — Но туда меня не пустят, шехзаде. Это внутренняя тюрьма гарема, доступ в который строжайше контролируется. Мне удалось лишь узнать, что охрану там недавно сменили на новых людей, присланных, судя по всему, извне. Людей Халил-паши, шехзаде. Я уверен. Он здесь, во дворце. Он всегда видел в вашей привязанности к Лале-хатун угрозу своему влиянию на вас. Ситти Мюкриме, с её родственными связями, для него — идеальная, послушная фигура рядом с вами. А Лале… Лале с её сильным характером и вашей безоговорочной любовью была ему как кость в горле. Он решил её сломать. А потом и стереть.       Мехмед слушал, и в его глазах происходила тихая, страшная метаморфоза. Слова Раду не просто доносили информацию — они выжигали в нём всё лишнее: остатки слабости, туман боли, дурман горя. Из пепла поднималось нечто иное — холодное, цельное, неумолимое.       Он не произнёс ни слова.       Просто медленно, с почти зловещей плавностью, поднялся с кровати. Он выпрямился во весь рост, и хотя рана тут же напомнила о себе жгучей болью, он лишь слегка замер, вбив эту боль глубоко внутрь, заковал её в лёд ярости. Его лицо, освещённое прыгающими тенями камина, стало похоже на маску: ни одной лишней черты, только сведённые скулы и глаза, в которых погасли все огни, кроме одного — ледяного, сосредоточенного пламени.       Он прошёл мимо Раду, не глядя на него, двинулся к сундуку в углу покоев. Каждый шаг был твёрдым, отмеренным, будто он заново ощущал под ногами не пол, а свою власть. Он откинул крышку сундука, и старые петли жалобно взвыли. Оттуда, из темноты, он извлёк не парадные одежды, а простой, тёмно-серый кафтан из грубой шерсти, без украшений, и длинный плащ с капюшоном. Он натянул кафтан поверх тонкой рубахи, движения его рук были резкими, экономичными. Плащ накинул на плечи, и тяжёлая ткань скрыла его фигуру, сделав её безликой, похожей на тень.       Лишь тогда он повернулся к столу. На столе, среди карт и свитков, лежал его личный кинжал в простых, но дорогих ножнах. Он взял его, и сталь, выскользнув на мгновение, блеснула в свете углей холодным, живым светом. Он втолкнул кинжал за пояс, под кафтан. Это был не просто жест воина — это было утверждение. Возвращение к сути.       Только теперь он поднял взгляд на Раду. Молчание между ними было густым, как смола, и полным понимания. Никаких инструкций не требовалось. Раду видел в его осанке, в этом новом, негнущемся силуэте, всё, что нужно было знать. Шехзаде ушёл. Вернулся Мехмед. Тот, чья воля ломала стены.       Мехмед молча кивнул. Один раз. Коротко. Это было и приказание, и отпущение. Затем он развернулся и направился к двери. Его шаги по каменному полу, сначала тихие, затем набирающие уверенность, были единственным звуком в комнате. Он не выглянул в коридор, не прислушался. Он просто открыл дверь и вышел, растворившись в предрассветном сумраке холодного коридора, как призрак, обретший плоть и железную цель. Он шёл не спрашивать дорогу. Он шёл брать своё.