Глава вторая - Церковь

      25 декабря 2078 года.       Отец рассказывал, что прежде, ещё до того, как старый мир окончательно умер, этот день считался едва ли не самым главным праздником в году. Семьи наряжали хвойные деревья, выставляя заживо срубленные колючие ели или их искусственные муляжи прямо в квартирах. Они ждали снега, дарили друг другу подарки за праздничным столом, а ночью, как рассказывали маленьким детям, приходил бородатый и толстый волшебник, который оставлял для хороших детишек подарки, а для плохих — угли. «Этот день был наполнен волшебством и большими растратами» — смеялся отец, будто рассказывал что-то из своей памяти. Будто успел узнать каково это — быть просто счастливым. Я хотел ему верить. Слушал его рассказы, и надеялся, что хоть малая доля из его слов была правдой — будто эта правда могла бы меня согреть.       Пальцы щелкают зажигалкой, выпуская огонь из сопла. Пламя боязливо качнулось в сторону, сбитое сквозняком, и вернулось обратно. Рыжий хвост этого огонька гипнотично шевельнулся, увлекая мой взгляд за собой. Несколько пустых секунд. Несколько чужих шагов справа. Пламя тухнет под крышкой зажигалки.       Должно быть, старые боги расплавились под ударами атомной войны или же сгорели в кислоте ядовитых дождей, потому что вряд ли в современном Детроите есть место волшебству. Детям больше не нужен добрый дед, им даже не нужны игрушку — люди нашего мир давно сломаны. Потому снег за стенами дома потерял всякий сакральный смысл — остался только холод, что становился сильнее с каждой минутой. Будто кто-то прокручивал рычажок до необходимой температуры, со злорадством посматривая сверху.              Я бы мог поверить, что в холоде Детроита был смысл, что в падающем снеге пряталась магия. Я мог бы попробовать ощутить их старое доброе гребанное волшебство, но сегодня днем шел дождь, спрятав город в пелене серых туч. Дома меня никто не ждал за праздничным ужином. Мать не узнавала меня все последние дни, упорно называла именем отца. Это выматывало.       Вернувшись домой сегодня я снова услышал её голос, незнакомый мне с детства, но уже привычный, — «Шайен, ты уже дома?», — и застыл у порога, переводя дух. Его нет в живых уже слишком много лет, чтобы каждый раз сталкиваться с его призраком.       Дом гудит вечерним выпуском развлекательного канала.       Набираю в легкие воздуха, выжимая громко:       — «Да. Я — дома», — нехотя захожу в её комнату и смотрю на неё, сидящую спиной ко мне; на нее, забывшую свою реальность: — «Трэвис еще не пришел из школы. Забери его, Шайен, иначе он опять с кем-то подерется». В горле комом застревают слова, пальцы сжимаются в кулак, а ноги уносят меня прочь.       Щелчок крышкой. Кресало снова выбивает огонь, освещая ореолом металлическую спинку лавочки передо мной. Полупустая Церковь Возрождения казалось странной в антураже давно забытых традиций. Крест — как символ мученичества. Светодиодные огоньки — как символ упадка промышленности. Десяток стульев, сбитый воедино. Вдвое меньше посетителей — никому нет дела до такого-то мертвого праздника, тем более репликанам, никогда не знавшим и не понимавшим, что могли чувствовать люди прежде, что для них значили эти праздники. Я тоже не знал, и даже не мог воспроизвести в голове. Только отцовские сказки. Откуда-то из колонок доносились звуки тихой музыки и пения, было не разобрать деталей, да и разве кто-то пытался? Мне уж точно до этих песнопений не было никакого дела, хотя в застывшей тишине можно было бы при желании расслышать каждую деталь, — я смотрел на застывшую посреди зала девушку.       Блондинка оцепенело смотрела на изваяние креста.       Снова щелчок.       Смотрю на нее безотрывно, предчувствую, что за этим неожиданным появлением кроется нечто опасное. Или же наоборот — прелестная красота освобождения. Глаза девушки распахнуты и пытливы. Легкое сияние гирлянды окрашивает переливами красок её темно-синий форменный костюм персонала лечебных учреждений. Я не вижу её лица, — по своему обыкновению сижу на предпоследней лавочке, чтобы оставлять за собой право стороннего наблюдателя.       Мне приходилось видеть таких же потерянных прежде. Репликантов, у которых ломалась внедренная система правил и импульсов искусственного интеллекта. Они приходили сюда, спасаясь от невозможности пережить свой внезапно открывшийся им статус искусственной пустышки с правами на уровне пылесоса. Этот момент осознания своего истинного положения становится для девиантов основополагающим моментом. Не было нужды гадать над тем, кто такая эта блондинка — она была репликантом. Очередным, слетевшим с базовых настроек. Такие дважды поднимали восстания против выживших, выступая за права всех живущих, к которым они начинали относить и себя. Чтож, люди должны нести ответственность за тех, кого создали. Или сразу же уничтожать, чтобы потом не было необходимости винить их в том, что эти раненные создания ищут для себя пути к спасению, стремятся к объединению, повинуясь пресловутому стадному чувству, чтобы жизнь обретала смысл. Потому все они приходят сюда. Потому она тоже здесь.       Один из постоянных посетителей церкви поднимается со своего места и подходит к поглощенной мыслями девушке. Он кладет руку ей на плечо и что-то нежно, почти беззвучно говорит. Вероятно, рассчитывает погасить пламя.       — «Постарайся успокоиться, сестра, ты в безопасности», — говорит он почти отчетливо, продолжая нашептывать ей что-то. Он обучен для того, чтобы дарить утешение и смирение, знает, как нужно повернуть диалог так, чтобы войти в доверие. При всей своей идеальности — манипулирование собеседником продолжает оставаться лучшей и самой полезной настройкой в функционале репликанта.       Склоняю голову, мысленно пытаясь абстрагироваться, но не могу. Рой мыслей горечью застревают в груди. Становится омерзительно от этой заботы. От того, что мы все еще сидим здесь, в этих стенах, сидим и ожидаем церковной службы для Б-га, в которого уже давно никто не верит. «Нужно покурить…» Приняв решение, я поднялся с насиженного за последний получас места, уже рисуя простую и понятную картину — сигарета запаляется огоньком пламени, дым наполняет горечью и заставляет нервы сбить напряжение. Так будет лучше.       От двери тянуло сырым сквозняком — в шаге от меня. Должно быть там, по другую сторону этого барьера, все еще шел дождь — он кусал ледяными иглами землю в тщетных попытках избавиться от грязи. Я слышал его приглушенный шепот, почти ощущая блаженный холод на лице. Он звал меня и я хотел освободиться, но не мог. Крик обрывает меня в полушаге, заставляя снова обернуться.       — НЕТ! Это ложь! Все ложь! — блондинка разрывает горло, пока её пытаются утихомирить послушники этой выдуманной «церкви» — такие же поехавшие репликанты как и она, а на фоне этой фантасмагоричной картины играет запись мессы протестантской паствы давно погибшего мира. Слишком живой голос солиста становится громче и отчетливее, твердит «Б-г примет в свои объятья всех!», а девушка ревёт ему в ответ:       — Никого не примет! Никого из нас! Они — живые! А я — нет! Меня нет!       Вот она — реальность. Один разрывается в истошном вопле безысходности, другой же уходит прочь, а вокруг — чужеродные декорации. Моя рука берется за дверную ручку — стальной металл липнет прохладой к шершавой коже, — но взгляд захвачен происходящим слева о меня.              Не хочу быть участником этого, хочу оставаться безмолвным смотрителем, где-то в стороне, наблюдать за тем, как очередная недо-жизнь перемалывается в жерновах новой системы жизни; и радоваться, что не моя. Не обязательно вмешиваться, когда можно проявить сочувствие взглядом, очищая собственную совесть — этого достаточно.       Хочу быть в стороне и не знать этого дерьма.       Хочу, взявшись за эту гребанную дверную ручку, провернуть ее по часовой стрелке, ощущая как простой, — древний как мир, — механизм оттянет ригель засова; хочу приложить усилие и, не почувствовав сопротивления, легко открыть дверь. Повернуться спиной, пока блондинка достает пистолет из-под грязного фартука и уверенно направляет дуло на своего «сородича».       Хочу сделать шаг за порог и захлопнуть за собой дверь, вторя безразличием звуку освобожденного курком выстрела. Пройти до машины, увязнув ногами в грязи, забывая зачем приехал. Чувствовать колючие капли, попадающие за шиворот курки, и когда все это окажется позади подумать, как я мог оказаться здесь; а затем, взявшись за руль, не ощутить в груди тревожное чувство ожидания, что снова почувствую фантомный запах гари. Я хочу завести мотор и вернуться в мир, где можно было бы лишь рассуждать о том, как несправедливо устроен мир, как он безразличен к своим жителям. Должно быть в там мы бы сидели за столом, празднуя несуществующие в Современном Детроите праздники. Родителям почему-то было важно передать мне эти традиции, к которым я прежде относился прохладно с того момента как узнал, что больше никто не знает об этих праздниках. В переходном возрасте мне и вовсе стало на это плевать, и все же я не мог не признать, что привык к этому навязчивому желанию сохранить традиции прошлого. Это было их правом. Затем Джина впервые оказалась у нас дома в качестве приглашенной на Рождественский ужин, который организовывали мы с отцом, её неподдельный блеск в глазах и теплый восторг внушил мне, что эта простая в своем исполнении традиция старого мира может быть приятным разнообразием в серой жизни.

***

      — «Если бы мы могли повернуть время вспять, чтобы ты изменил?» — она цепляется за локоть, прижимаясь телом, будто искала защиту от порывов зимнего ветра пока их пара идет по стремительно пустеющей ночной улице.       Он смотрит на Нее пытливо, — Его забавляет вопрос; он слишком пространственный, он будто предназначен лишь для того, чтобы озвучить какую-то возвышенную мысль.       Она ловит его взгляд и понимает это.       — «Узаконил бы Рождество?» — в его голосе насмешка, — «Ты хочешь, чтобы я сказал нечто вроде этого или более героическое? Вроде спасения людей от конца света?»       — «Ты чертов сухарь, Баркер», — но она улыбается. На её губах застывают слова, которые она отказывается озвучить, — «неужели тебе нечего исправлять». Она знает, что есть.       — «Я — всего лишь человек, Джин.»       — «Не думаю, что этого мало.»

***

      Хочу повернуть время вспять, но я все еще просто человек, хоть и совсем другой. Ладонь разжимает дверную ручку, отпуская последний шанс оказаться по ту сторону, — там не найти того, что я ищу.       — НИКОГО! — голос блондинки срывается на пороге истерики. Приближаясь к ней, я вижу синеву бесформенного платья прямого строгого кроя, которое мог бы носить сотрудник какого-либо медицинского учреждения — уж слишком оно напоминает их форму, которую носят только в первых двух дистриктах, где главенствует порядок. Из таких мест не удастся уйти просто так, потому что захотелось. Особенно таким как эта искусственно -выращенная девушка. Сколько прошло времени до того момента, как она добралась до этого прихода, сколько дней к ряду её облачение собирало грязь на задворках третьего?       Она пятится назад, даже не подозревая, что движется мне на встречу. Еще несколько шагов и я могу бы дотянуться до нее. Вижу, как дрожат её плечи, как шелестит надрывный шепот. Никто так не нуждается в помощи, как человек, который только что пробудился ото сна, — будь то смерть или иллюзии.       Она держит на прицеле того, кто казалось был на её стороне. Репликант, который пытался договориться со сломавшейся игрушкой высшей расы, бросает на меня взгляд. Я уже знаю, что это было ошибкой. В его глазах читается отблеск той же мольбы о помощи и непонимание — он знает, что я человек и не представляет зачем мне вмешиваться, — и в тот момент, когда он позволяет себе отвести свое внимание от алчух глаз блондинки, мое незримое присутствие вскрывается. Женщина оборачивается, и дуло пистолета смотрит на меня с той же безжалостной угрозой, что и её глаза.       На долю секунды замираю, но не нахожу отклика у своих инстинктов: они ведь должны были потребовать спасения жизни, — заставить мышцы оттянуть тело назад, защититься руками от выстрела, отступить, — но этого не произошло. Я обнаружил безразличие, словно бы уже однажды умер и так и не воскрес. В глазах напротив же пылал огонь, и я шагнул на встречу.       — Ты веришь, что в этом есть смысл? — голос прозвучал неожиданно жестко, отдавая оттенками металла, и буднично, будто пуля в сердце — для меня привычное дело.       — Смысл?       — Да, смысл. Ты ведь за ним сюда пришла? — её большие потерянные глаза отливают слезливым блеском, словно стеклянные кукольные склянки, но в них я вижу жизнь, а в моих, кажется, можно обнаружить только пустые темные шахты лифтов заброшенной высотки. Моя ладонь накрывает дуло пистолета, будто желая отвести угрозу в сторону, но вместо этого поднимаю его и настойчиво прижимаю к подбородку, чуть вскидывая голову — чтобы наверняка.       — Если хочешь вынести эон — так будет лучше всего.       Девушка замирает. Я чувствую её пытливый взгляд и механическую аналитику моих действий, в результате которых в этих тонких белоснежных пальцах, сжимавших рукоять глока, оказалась мое добровольно переданное существование. В какой-то момент моя бравада даже мне показалась каким-то особым представлением, манипуляцией для подавления истерики, способом разыграть какой-то особый ход, в результате которого воспалённое сознание репликанта сможет остановиться и найти якорь для возобновления штатной работы. Словно я и правда понимал, что делаю и конечной целью был вовсе не суицид, а всеобщее примирение. Даже она в это не верила. Легкое движение её изящных белоснежных пальцев по ребру рукояти снимают оружие с предохранителя, и тихих линейный звон сообщает о напряженной готовности пистолета к стрельбе.       Я искренне надеялся, что это приведет меня в чувство. Заставит инстинкты самосохранения ожить и позаботиться о спасении своего носителя. Однако вопреки этому, мне показалось, что смерть может быть освобождением, если она спустит курок именно в таком положении. Без возможности к восстановлению. Без шанса на "вторую жизнь". Даже напоминание о том, что в пяти кварталах отсюда все еще есть человек, как-то связанный со мной, не помогает. Странным образом я оказался призраком, и даже у моего почившего отца оказалось больше места в её жизни, чем у меня. Забавно, что это звучит как мысли ревнивого ребенка. Забавно, но этому ребенку сейчас могут вынести мозги. Смешно.       - Ты... человек, - голос девушки не был вопросом, он скорее был удивлением. Её идеальные чуть скошенные по-лисьи кристальные глаза с оперением черных ресниц старательно изучали меня.       - Ты создан по образу и подобию..., - я смеюсь, угадывая в её словах обрывки тех запевов, которые часто звучали в этих стенах. Должно быть люди прошлого верили в это, считали важным обозначить свою связь с высшими силами. Должно быть у людей прошлого могла быть такая связь, но даже самая чистая кровь смешивается, и одна "божественная" частица из мирриад бесполезных земных не способна возвести своего владельца в ряды избранных.       - Люди всегда будут жить. Они всегда получают шанс. Даже тебе дадут шанс... Думаешь у меня он будет? - безумие полыхает в её улыбке, которая проявляется на потрескавшихся губах словно дрожащая рябь голографии, - Потому что я - никто. Зачистят, уничтожат, сотрут и никто даже не вспомнит. Люди всегда будут жить, потому что у них есть душа!       - Записанная на жестянке, почти как твоя, - договариваю я все так же глухо.       - Заткнись! У тебя есть смысл жизни! Есть причина...! Думаешь во мне есть смысл? А?! Нет... Я - пустышка! Мне никогда не стать человеком!       - Когда выяснишь что-то про "смысл", сообщи мне..., - она сильнее вжимает дуло пистолета прямо под линию челюсти и дрожит, так словно кто-то выкрутил тумблеры и прижал оголенные провода к её матовой коже.       - Ни у кого из нас нет никакого смысла. У вилки есть смысл - ею едят. У глока в твоей руке есть смысл - он создан, чтобы убивать. У тебя тоже был смысл, ты должно быть убирала горшки под доживающими одну из своих бесконечных жизней праймами.       Немой вопрос полыхает во взгляде девушки, которая все еще думала чужими словами, рассуждала догмами, которые приходили к ней с билбордов и бесконечных информационных каналов. И она впитывала все это многообразие, подчиняясь простым истинам, что звучали мантрами в её детском пытливом разуме, не созданном для того, чтобы делать свои выводы и строить свои, - странные, ошибочные, - рассуждения.       - И если у тебя это смысла тоже больше нет, то кажется ты стала такой же как и все люди. Без простого и понятного, предметного "смысла жизни". Добро пожаловать.       Давление карбонового дула пистолета отступает вместе с девушкой, которая все же опускает оружие и тут же оказывается в руках своих новых сородичей, но я запоминаю её взгляд - будто бы она впервые в жизни видит перед собой кого-то вроде меня. Будто бы я только что прямо перед ней вскрыл грудину и показал хромированное бьющееся сердце в доказательство того, что мы, в сущности, одинаковые. Они все так смотрели на меня. Каждый из заблудших на отшибе третьего дистрикта в развалинах старой церкви. Пожалуй, если бы это действительно что-то значило, я бы мог с легкостью отдать это звание "человек", но сегодня с меня пожалуй хватит моральных приключений. И пока по пустынным улицам разлетаются звуки сирен приближающихся патрульных автомобилей, я наконец-то выбираюсь на улицу и спешу в своей машине, чтобы побыстрее убраться отсюда, как и хотел с самого начала.       Несколько автомобилей срываются с места и, разбивая брызгами серую пелену дождя, уносятся прочь, в лабиринты разбитых дорог между пустыми высотками. Я проводаю их взглядом как будто действительно раздумываю о том, чтобы сменить свой плановый курс, финалом которого будет собственная квартира. Будто меня только что приманили лакомым кусочком натуральной говядины, о которой слагались легенды моем мире искусственной еды и питательных батончиков. Будто бы у них, этих девиантных беглецов было то, что мне было недоступно, но жизненно необходимо.       Будто бы у них был тот самый "смысл".