Часть 1

      Вчера выпал первый снег. Укрытой оказалась вся земля — от детских площадок до широких уличных дорог. Было так красиво…       «Интересно, — думала Таня, подходя к зданию школы. — В моем детстве мы всегда отмечали приход первого снега игрой в снежки. Помню, мальчишки подстерегали нас у школьных ворот, и только мы ступали на «священную территорию», тут же начиналась перестрелка. А нынешние школьники — какие они?»       Будто в ответ на свой вопрос Таня получила снежком по затылку. Шапка съехала набок, за воротник пальто медленно начали стекать тающие льдинки…       «Фу, как противно-то! — Таня передернула плечами. — И как я раньше этого не замечала?» Она оглянулась на громкий смех. Это веселились молодые ребята, один из которых и запустил в нее снежным комком.       Таня ощутила в себе детский страх перед практически взрослыми парнями, но тут же отогнала это чувство. Нахмурив брови, она решительно двинулась в сторону галдящих школьников, на ходу поправляя волосы.       — Кто кидал снежком? — строго спросила она.       — А что, девушка, ябедничать будете? — ухмыльнулся один, по-видимому, главный заводила среди остальных. — Папочке нажалуетесь?       Ребята загоготали. Таня хотела рассердиться, но вовремя вспомнила, что совсем не похожа на строгую умную преподавательницу. Ну конечно, ведь сегодня первый день после осенних каникул — ее даже не успели школьникам представить. И Таня сдержанно улыбнулась.       — Может, и пожалуюсь, — спокойно ответила она, глядя прямо в серые глаза наглецу, добавив мстительно: — Вашему папочке. Как ваша фамилия?       — Вот у папочки и спроси! — грубо бросил тот. Задребезжал школьный звонок, и ребята дернули на занятия. Задира рванул со всеми вместе, на прощание показав Тане язык. ***       Класс гудел как осиное гнездо. Каждый занимался чем попало, но только не изучением школьного урока. Да и урока, как такового, не было…       — Слышь, Сань, а та гирла ничего, — толкнул задиру его сосед по парте. — Только уж больно взрослую из себя корчит.       — Какая гирла? — поморщился задира. — А, та курица в шапке? — хмыкнул он. — Ну и что? Мне до нее дела нет. — С этими словами он вскочил на парту и весело объявил: — А у нас сегодня по расписанию — свободный урок!       Одноклассники одобрительно загоготали.       — Саш, может, потише? — скривила губы симпатичная блондинка за первой партой. — У меня сегодня голова с утра болит, а к трем надо на фотосессию.       — Ну конечно, Ленусик, конечно, — притворно заюлил задира и поднял обе руки вверх. — Все для тебя! Только… позже! Мы хотим отдохнуть от учебы, так что потише никак не получится!       Кто-то засвистел, и в этом шуме невозможно было услышать, как дверь кабинета открылась, и в класс вошел директор, а за ним — та самая… которой нахамил Саша.       Он слез с парты. В голове мелькнула: «Вот черт, вычислила! Ну я ей еще устрою!»       — Что за безобразие! — прогремел директор. — Раз нет преподавателя, это не значит, что можно на ушах стоять! Десятый «Б», быстро сели все на свои места!       Ребята разбежались по партам.       — Глянь-ка, Саня, твоя курица в шапке! — шепотом воскликнул его друг.       — Сам вижу, Семыч, — буркнул тот, опуская голову. — Да тише ты! И почему я не могу провалиться на первый этаж!       Директор тем временем представил незнакомку.       — Это Татьяна Геннадьевна Захарова. Новый преподаватель английского. Прошу уважать ее, хм… ээ, возраст и принять, так сказать, в свою дружную школьную семью. Верно я говорю, Семенецкий? — повысил голос директор.       Семыч встал из-за парты.       — Верно, Борис Анатольевич, — пробубнил он.       — Садись, Семенецкий, садись, — смилостивился директор. — Ну, значит, вы уже познакомились, так сказать, поверхностно, — директор помахал руками, словно хотел показать, как это — «поверхностно». — Вот и чудненько. Не буду вам мешать. Тем более что у вас сейчас как раз английский по расписанию, — и директор вышел за дверь.       Таня покосилась на свои часики. До конца урока она все равно ничего не успеет, разве что познакомиться с ребятами. «Поверхностно».       — Ну что ж, приступим, — бодро сказала она, подходя к своему столу. Оглядела ребят, которые притихли, наблюдая за новым преподавателем. И вдруг увидела того задиру, от которого получила снежком по голове. Он сидел, пытаясь спрятаться за раскрытым учебником. Таня решила подколоть его.       — Я сказала: «Приступим!», но это вовсе не означает, что надо сразу хвататься за учебник, — серьезно проговорила она. — Может быть, сначала познакомимся?       В классе раздались приглушенные смешки. Семенецкий набрался храбрости и выкрикнул с места:       — А мы, кажется, уже знакомы!       — Верно. Вас, Семенецкий, я уже знаю. Не будьте эгоистом, дайте мне пообщаться и с вашими одноклассниками.       Кто-то захихикал. Таня, не обращая внимания на ребят, раскрыла классный журнал.       — Дежурный, сотрите с доски. Как ваша фамилия?       Она не смотрела на отвечающего и потому чуть не прыснула со смеху, когда услышала:       — Семенецкий.       Семыч пошел к доске и принялся усердно стирать написанное.       — Хорошо. Пойдем по списку. Антонов?       — Я.       — Михаил?       — Да.       — Хорошо. Бердник… Алена?       — Я, — томно ответила блондинка. — У меня вопрос, Татьяна… Геннадьевна. Можно мне будет уйти прямо сейчас, у меня съемки в три, мне надо подготовиться.       Таня взглянула на блондинку, отметив про себя, что девушка и впрямь выглядит очень уж… фотомодельно.       — Ну мы ведь уже познакомились, да? — Бердник решила, что преподавательница замешкалась, сомневаясь, не сорвется ли урок. — У меня вообще свободное посещение, можете у директора спросить.       — Не надо, я вам верю, — сухо ответила Таня, внутренне обидевшись и за себя, и за урок, и за жизнь вообще. Ну и куда смотрят родители модельки? Выросла чудо-красавица, а в хорошенькой головке только мысли о зеркале и условиях контракта крутятся. Рассердившись на себя за это, Таня нахмурилась:       — В следующий раз ставьте в известность заранее преподавателя о своих планах, — и, испугавшись, не перегнула ли она палку (дети все-таки!), добавила: — Можете идти.       — Спасибо, — сквозь зубы процедила блондинка, собралась и вышла.       Наступила пауза.       — Продолжим. Головин…       — Александр Максимович, тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года рождения, — поднялся задира. Он старался держаться независимо, чтобы показать окружающим, что ему все нипочем.       — Спасибо за информацию, Александр Максимович…       — Телефончик запишете? — наглец продолжал издеваться. — Говорили же про «познакомиться поближе».       — Не стоит. Думаю, обойдемся школьным общением. Садитесь.       В классе опять раздались смешки.       — Следующий…       Прозвенел звонок, и ребята стали собираться.       — Постойте, я вас не отпускала! — резкий окрик Тани заставил собирающихся остановиться. — Запишите домашнее задание: повторение пройденного материала за последнюю неделю. На следующем уроке будет контрольный опрос. ***       — Головин, англичанка тебя невзлюбила, — резюмировал Семенецкий. Они вместе возвращались из школы.       — Ну и что? — задира был невозмутим. — Подумаешь, снежком попал по макушке! Не станет же она пожизненно наказывать?       — Ну, не пожизненно, — Семыч пожал плечами. — Но я хочу тебе сказать, чтоб ты готовился. Контроша на следующей неделе.       — А, — махнул рукой тот. — Как-нибудь пробьемся. И вообще, она сама виновата — одевается, как школьница. Молоденькая, небось сразу после универа к нам распределилась. Ленка Бердник, и та постарше выглядит.       — Так Бердник на себя столько штукатурки накладывает, что уже наверняка забыла, как по-настоящему выглядит, — хохотнул Семыч. — А ты глаза Захаровой разглядел? Как у кошечки, зеленые-зеленые! Эх!       — Чего вздыхаешь? — покосился на него Головин. — Влюбился, что ли?       — Нет, но хотелось бы. Да только боюсь, наша Ленуся мне этого не простит.       — Все сохнешь по ней? — полунасмешливо спросил друга Головин. — Бросай, уже третий год пошел, она ж тебя в упор не видит!       — Не могу, — мотнул головой Семенецкий. — Сам бы рад, да не могу. Это типа сила есть, воля есть, а вот силы воли нет.       — А зря. Надо, как я: никого не любить! Вот мой девиз по жизни! — Головин взмахнул рукой. — Любви нет, тебя никто не любит, да и ты никого не обязан! Красота!       — Хорошая философия, — снова вздохнул Семенецкий. — Но не моя. Нет любви, есть она — не знаю. У меня есть Алена Бердник.       — А она этим пользуется…       — Пусть! Говорят, когда любишь, то отдаешь. Ничего не жалко!       — А тот, кто не любит? Значит, он только принимает, ничего не отдавая взамен?       Друзья шли по заснеженной улице. Снова начался снегопад.       — Неправильно рассуждаешь, Саня! — наставительно произнес Семенецкий. — Во-первых, когда что-то дарят, то ничего не просят взамен. Во-вторых, — он недоверчиво покосился на друга, — учитывая твой специфический подход к таким вещам, как любовь, я вообще ничего не хочу с тобой обсуждать. Ты меня не поймешь, ты же беден.       — Беден? Семыч, в каком это смысле я беден?       — Не кипятись, Сань. Ну вот смотри: у тебя есть все — и семья, и достаток. Комп новый захотел — купили. Чего ни захочешь — предки всё приобретут. Ты беден духовно. Ты же никого не любишь.       — Почему, Крис? Родителей же я люблю…       — Родаки не в счет, Голова! Предки — это естественное. У тебя нет желания дарить себя и свои чувства совершенно чужому человеку. Девушке, короче.       — А зачем мне себя дарить? Это пусть девушки дарят себя мне…       — Вот именно, Головин, вот именно! — с жаром воскликнул юный философ Семенецкий. — Ты ими пользуешься, они этого не понимают, потом в их глазах ты предстаешь этаким монстром. Ну как же: обидел девочку, наобещал ей кучу всего… «Ах, какой красавчик! Ах, я ему не нравлюсь! Все, пошла топиться!» — друг заломил руки и закатил глаза. Вышло очень комично, и Головин расхохотался, глядя на него.       — Тебе бы в театральное поступать, клоун! — сквозь смех проговорил он. — Куда-нибудь на комедийное отделение. Отвечаю, сразу возьмут, без экзаменов. Представляешь, лет через несколько выходит на экраны новый фильм и крупными буквами: «Голливуд отдыхает! Джим Керри курит в сторонке, бросая робкие взгляды в сторону Звезды нового поколения! Какая-нибудь компания «Новое кино» представляет знаменитого комика Кристиана Семенецкого…». Ну и так далее…       — А тебе, Головин, поменьше ржать надо, а то скоро совсем лошадью станешь. Овес еще не жуешь? — Семыч притворно насупился, но через минуту они весело гоготали, гоняясь друг за другом. ***       Таня решила остаться после уроков, просмотреть журнал десятого «Б». Надо бы выписать, чем они там занимались всю первую четверть. Такое ощущение, будто в этой школе никому ничего не нужно. Хотя на вид школа-то приличная.       Она увлеклась и не заметила, как в учительскую вошел директор.       — А-а, вот вы где, Татьяна Геннадьевна! — приветливо улыбнулся он. — Сразу с головой в работу? Чудненько!       — Борис Анатольевич, я хотела бы выразить вам свою признательность… Ну, что я всего-навсего практикантка.       — Да ну что вы, Татьяна Геннадьевна!       — Можно просто Таня…       — Танечка, я все понимаю. Это естественно, что на девчонку-студентку даже ученики будут смотреть с некоторой снисходительностью… Простите, а сколько вам лет?       — Двадцать один. Будет… — Таня густо покраснела.       — Ну вот и чудненько! — директор снова улыбнулся.       «Чего ж тут чудненького? — зло подумала Таня, продолжая вежливо улыбаться. — Я должна суметь удержать в руках целый класс дикарей, возомнивших себя личностями, которые младше меня всего на… пять лет! Какой ужас! Я же не смогу!»       — Борис Анатольевич, — не выдержала она. — Может быть, мы вместе подумаем над моим переводом в другой класс? Ну, куда-нибудь, где детки помладше. В начальную школу, например. Там, я слышала, уже с первого класса начинают английский изучать: алфавит, основные произношения, отдельные легкие фразы… Я уверена, моя практика там будет проходить более… эффективно.       — Танечка, — лучезарно улыбнулся директор. — Вы же понимаете, я не имею права оспаривать решение начальства, — он подошел к столу, начал перебирать какие-то бумаги. Подумал немного и предложил:       — Давайте так: вы продолжаете работать с десятым «Б», вдалбливая в головы этим оболтусам то, что успеете до окончания своей практики, а вот если будет хоть одна неприятная история…       — Хорошо, — решительно перебила его Таня, которой так и хотелось крикнуть: «Да уже случилась ваша неприятная история!» — Договорились. В конце концов, может быть, это действительно моя будущая работа (не дай Боже!).       — Чудненько! — обрадовался директор. — Я обещаю вам по окончании практики написать в отзыв только положительную характеристику, — сказал он уже в спину уходящей Тане. ***       «Вот идиотка, — мысленно ругала себя Таня, возвращаясь к себе в общежитие. — Распустила сопли перед чужими, еще бы разревелась для полноты! А Махоркин — хитрец, вон как ловко повернул: положительный отзыв наклепает… Нет, не то. «Напишу только хорошее…». Опять не то. А, неважно. Факт в том, что меня сюда сослали как лохушку какую-то. Почему Анька Кузнецова в Америку уехала? Якобы по распределению. На самом деле, у нее там родня. А Димка Шереметьев? В Голландию — опять по распределению. Ну, конечно, у него там родни нет. Зато в универе родном — дядька проректор. Все куда-то поразлетались, разумеется, не детишек грамматике английской учить. Кто переводчиком, а кто и вообще просто отдохнуть. А меня — в десятый «Б» к лоботрясам местным. Золотая молодежь… Сразу ведь видно, хоть и не Москва это…»       Девушка нахмурилась, припомнив, как ей нахамили на днях. Представила, что будет видеть Задиру (так она его по детской привычке мысленно окрестила) почти каждый день два месяца подряд и поежилась. От сероглазого, будто стального, взгляда, становилось не по себе. Словно льдинки сердце кололи.       Отогнав неприятные мысли, Таня вошла в здание общежития. ***       — Тема сегодняшнего урока: продолжающееся время в прошлом, то есть Past Continuous, которое образуется при помощи связки: вспомогательный глагол to be, основной глагол и окончание -ing. При этом указательные слова this, these автоматически переводятся в that и those соответственно…       Таня записывала на доске новую тему, попутно объясняя ее. А в голове роились разные мысли, самой главной среди которых была: «Почему он не отвечает на мои sms? Я же ему еще с утра писала, а сейчас уже пятый урок. Не слышал он, что ли? Неужели так занят, что даже на телефон взглянуть не может? А может быть, что-то случилось?»       Закончив писать, Таня положила мел на полочку у доски и обернулась. На нее молча смотрело двадцать пар глаз. Не понимая, в чем дело, Таня подошла к своему столу и вскрикнула: на раскрытом журнале одиноко сидела… белая крыса и грызла кусочек чего-то белого.       Вслед за вскриком Тани раздались смешки из середины класса.       — Кто это сделал? — стараясь говорить спокойно, спросила она. Но голос все равно предательски задрожал, а ребята это почувствовали. Они снова замолчали, и в классе наступила звенящая тишина, которую нарушал лишь хруст, доносящийся от белого комочка на учительском столе.       — Я спрашиваю, кто это сделал?!       Таня заметила, что Головин напряженно уткнулся в книгу.       — Александр Максимович, это ваш… грызун?       После их второго, официального знакомства Таня решила обращаться к задире только так. Он что-то промычал в ответ, класс загоготал.       — Ребят, потише, — теряя терпение, Таня попыталась призвать класс к порядку. Странно, у нее получилось. Вроде?       — Семенецкий, переведите своему соседу, чтобы он забрал это бедное животное. Меня ваш друг, по-видимому не понимает.       — Все я понимаю, Татьяна Геннадьевна, — отозвался Головин и встал из-за парты. — Кроме одного: почему вы меня так не любите? Хотя нет, понимаю, но считаю, что это не повод для предвзятого отношения.       — Головин, это я не пойму, чего вы добиваетесь, — раздраженно ответила Таня. — Я только прошу вас убрать ЭТО с моего стола. Вы опять срываете мне урок.       — Никто ничего не срывает, верно, ребята? — сероглазый задира оглянулся на класс. — Мы молча слушали тему сегодняшнего урока и даже ее прилежно записывали, — он помахал раскрытой тетрадкой. — А вот кто действительно срывает урок, так это вы, — с любезной улыбкой закончил он.       — Я?! — Таня очень удивилась, да так сильно, что даже забыла про своего врага-мышонка и брезгливость к мелким грызунам вообще и села за стол, сложив руки. — И почему же?       — Потому что вы акцентируете внимание на несчастном Потапе, хотя можно было и не заметить его.       — Что вы говорите! — Таня с притворным удивлением подперла одной рукой подбородок.       — Да, именно так, — важно кивнул задира. — Вы симулировали испуг и неприязнь к Потапу, а сами сейчас преспокойно сидите с ним за одним столом…       Опять раздались смешки. Таня опустила глаза и увидела, что маленький грызун поел и теперь сидит, умывается. И так забавно это делает, что отвращение куда-то пропало!       — А вот раньше как делали, знаете? — тем временем задира завладел вниманием ребят. — Посадят учащихся друг перед другом и дают им какой-нибудь текст пересказывать. А кто-то в это время специально отвлекает внимание рассказчиков…       Класс притих. Слушать Головина и слушать англичанку — как отдыхать и работать.       Сероглазый задира продолжал с невозмутимым видом, глядя прямо в глаза Захаровой:       — Но ведь так на самом деле тренируют способность к концентрации на одном предмете. Кто не выдержал испытания — не годен к преподавательской деятельности, а кто выдержал…       — То есть вы хотите сказать, Александр Максимович, что я должна, как заведенная, бубнить вам про английскую грамматику? А вдруг вам что-то непонятно? Я, как преподаватель, просто не имею права игнорировать ваши вопросы и вопросы ваших одноклассников. Но если вы так самоотверженны, конкретно вам внимания уделяться не будет, чтобы мы не теряли драгоценное время.       Прозвенел звонок с урока. Вот черт, опять не успела уложиться в отведенное время! Ну что за растяпа!       — Садитесь, Головин. И запишите домашнее задание. Кстати о курсах, про которые вы говорили: по окончании слушаний оттуда выходят дикторы на ТВ, актеры, но никак не преподаватели английского. ***       Опять этот задира срывает ей уроки! На позапрошлом занятии он сообщил, что неизвестные пронесли в школу черный пакет. Таня испугалась за ребят — оказалось, напрасно. Потом все дружно посмеялись, а директор с другими преподавателями — так и над ней, наверное. Да и ребята тоже, конечно, решили, что Захарова — полная идиотка, ведется на детские шалости.       В прошлый раз все было тихо. Таня даже подумала, что Головин «остепенился», он ведь извинялся перед ней. Правда, в присутствии директора школы. А в этот раз — мышонок… прямо наказание какое-то! И Димка еще не пишет.       Запиликал телефон. Таня улыбнулась.       — Ну наконец-то, Димашка! — воскликнула она, нажимая на «прочитать».       «Привет, зая, как дела? Вот время выбрал и пишу. У меня все ОК, как тут говорят. Часто в разъездах, перевожу, смотрю на людей, скучаю, целую. Пиши, пока!»       И все. Сухие строчки, никаких эмоций. Он там так занят, что ли, что даже позвонить не может? Так, а когда он возвращается?       Таня встала из-за стола и подошла к большому настенному календарю, висевшему в учительской.       Димка говорил, что практика за границей у него займет всего месяц, потом он вернется в Москву. Поскорей бы этот месяц прошел! Таня так соскучилась по его голосу!       Дверь открылась, и в кабинет вошел директор.       — А, Танечка! — лучезарно (впрочем, как и всегда) улыбнулся он. — Считаете дни до окончания практики?       — Нет, Борис Анатольевич, — улыбнулась в ответ Таня. — Просто прикидываю, сколько материала я успею еще дать ребятам.       — Кстати, как там атмосфера, в десятом «Б»? — Махоркин испытующе посмотрел на девушку. Она немного замешкалась с ответом.       Говорить про крысу? Или не говорить? С одной стороны, вроде бы надо — опять сорван урок, вместо английской грамматики — полемика про актерские курсы. А с другой — разве это назовешь срывом? Срыв урока — это когда в классе хаос и шум, никто никого не слушает, с урока сбегают. А у них было наоборот — она даже основу материала успела дать. Усваиваемость материала можно проконтролировать на следующем занятии.       — Да все нормально, Борис Анатольевич, — пожала она плечами. — Все тихо.       — Ну смотрите! — Махоркин шутливо погрозил ей пальцем. — Не занимайтесь попустительством. Помните: хоть одна неприятная история… — и он вышел из кабинета, забрав свои бумаги.       Опять Таня прикрыла задиру! Ведь в прошлый раз, с этой ложной бомбой, она тоже постаралась замять инцидент, сказав, что просто перепугалась сверх нормы.       Причин было две: во-первых, Таня не привыкла так быстро сдаваться и решила во что бы то ни стало довести свою практику в этом классе до конца. А во-вторых… Почему-то проснулся азарт «кто кого». Или что-то другое?       В общем, это непонятное чувство и заставило Таню встать на сторону задиры. А он, наглец, видимо решил, что Таня по неизвестной причине его боится и не хочет с ним ссориться. И вот результат: очередная выдумка с последующим срывом занятия. Неизвестно, что в следующий раз будет… Интересно, на других уроках он так же по-хамски себя ведет?       Прозвенел звонок с уроков, началась большая перемена. Вскоре учительская наполнилась шумом: преподаватели сошлись на обед.       — Татьяна, а что вы тут так тихо сидите? — приветливо обратился к ней физрук. Даром что физрук, а сам ненамного старше нее. Ох ты, а Полина Георгиевна, химичка, так и косится! Она ведь раньше была самой молодой в коллективе (ей стукнуло тридцать), а мужчин здесь всего двое, не считая директора — физрук Игорь и преподаватель по ОБЖ, бывший военный Андрей Василич. Вот они за химичкой и ухаживали по очереди. Конечно, ей это льстило, была вся такая роза среди навоза (Таня вспомнила, как они в школьные годы между собой называли так старых теток-учительниц), а теперь появилась «Танечка Захарова». И все внимание мужчин естественным образом переключилось на новенькую. Придется быть осмотрительнее и не оставлять недопитый чай на виду, а то мало ли что?       Таня усмехнулась своим мыслям, а Полина, бросив злобный взгляд на «конкурентку», пошла кипятить чайник.       — У меня окно, Игорь Алексеевич, — ответила Таня. — И я тетрадки проверяла. Вот сейчас занятия начнутся в десятом…       — В десятом «Б»? Хороший класс, верно? — улыбнулся физрук. — Спортивных много. А Головина сильно не мучайте, договорились? Это моя личная просьба — он у нас первый футболист в школе, форвард! — физрук с такой гордостью произнес иностранное слово, что Таня даже сразу и не сообразила, что ее удивило больше: что Головин, оказывается, спортивный парень, или что он классный нападающий.       — А что такого я необычного сказал? — в свою очередь, удивился физрук. — Все знают о его успехах.       — Боюсь, что своим футболом вы совсем запудрили ему голову, — сухо ответила Таня, верно рассудив, что таким образом убьет сразу двух зайцев: поставит в известность химичку Полину, что ни о каком флирте с физруком не думает, а также поставит в известность самого физрука: о своем неодобрении потаканиям вольностям отдельных учеников и одновременно — знакам внимания со стороны мужчины. Тем более что в это время как раз к столу подошла Полина с чашкой свежезаваренного кофе.       — Почему, Татьяна Геннадьевна? — обиделся физрук. Эх. Грубовато получилось, ну да ничего, мужик — переживет! — Неужели вы не болеете за наш футбол? А Головин, может быть, станет самым лучшим форвардом России!       — Я не об этом, Игорь Алексеевич, — устало сказала Таня. — Я об успеваемости. Головин совсем не хочет заниматься. Насчет футбола не знаю, но это не повод, чтобы забрасывать остальные дисциплины. Школьную программу каждый знать должен.       — Танечка, а с чего вы взяли, что Саша не занимается? — удивилась историчка Люсьена Захаровна. Приятнейшая женщина, свой предмет просто обожает, может часами рассказывать Историю Любого Времени, а главное, как интересно! — Он очень хорошо знает Историю, по крайней мере, школьную программу. У него всегда урок выучен.       — Да, и в химии он сечет, кстати, — подколола Таню Полина, размешивая сахар в стакане.       — Ну, по русскому и литературе ничего сверхъестественного не скажу, — вставила «русичка» Антонина Петровна. — Но твердую «4+» он заработает.       — Да в принципе, и математика не хромает, — поднял голову директор.       — Наверное, я еще плохо знаю ребят, — выдавила улыбку Таня. — Беру свои слова обратно. Возможно, с выводами я поспешила. Будем заниматься, — она собрала бумаги и вышла из класса, чувствуя неприятный осадок. ***       «Good morning, students. Sit down, please. Who is on duty today?» — так начинала свои занятия Таня. Так начала и сейчас.       Поднялась Алена Бердник.       — I am.       — Thank you. Duty, tell me, please, who is absent today?       Таня раскрыла журнал, чтобы отметить отсутствующих.       — Alexander Golovin is absent today only.       Таня замерла с ручкой над журналом.       Опять отсутствует. Вот уже несколько занятий подряд… Похоже, она соскучилась по его шуточкам. Без Головина класс будто бы съежился, притих.       — Somebody can explane me, what happens? Why he doesn’t come to my lessons? — она обвела класс взглядом и перешла на русский: — У него что, так много тренировок? Его отправляют на Олимпийские игры?       Ответила «фотомодель»:       — Нет, он просто не хочет ходить к вам. Сказал, что футбол для него важнее.       — Но почему? — спросила пораженная Таня. — Ему не нравится, как я даю материал? Это так сложно?       — Вы не умеете объяснять, — Алена сверлила глазами пол, но говорила очень уверенно. — И относитесь предвзято к ученикам.       — В каком смысле? — Тане показалось, что все это — и класс, и уроки — ей снится. Вот сейчас она откроет глаза и…       — В прямом, — голос «модельки» вывел ее из оцепенения. — Вам не нравится то, что Саша может высказаться по любому поводу, в том числе и о том, что о вас думает. Поэтому вы занижаете ему оценки.       Таня нахмурилась. — Может быть, кто-то еще считает, что я занижаю оценки? Я никого не держу.       Красавица Алена демонстративно собрала учебники в сумку и вышла из кабинета, сказав на прощание:       — Мне тоже так кажется.       — Не обращайте внимания, Татьяна Геннадьевна, — попросил Семенецкий. — Вы что, не поняли? Бердник в Саню втюрилась, потому и ушла. А объясняете вы доступно. Как человек.       Таня вдруг почувствовала усталость.       — Что-то у нас сегодня никак не получается заниматься, ребят. Давайте проведем свободный урок по-английски? ***       Так, это уже откровенное хамство!       Таня рассердилась, но, по старой привычке расставлять все по местам, быстро нашла истинную причину неприятного чувства.       «Тебя просто задел его пофигизм. Даже не к твоему предмету, а к тебе конкретно, — вывела она. — Вообще, в последнее время ты стала часто себя ругать. Почему? Боишься выглядеть дурой? Кажется, все возможное уже сделано. Что еще? Неужели меня так задевает этот… Головин, с его выкрутасами, шутками, стальным взглядом… Нет, — мысленно одернула она себя. — Прекрати эту дурость! Немедленно! В конце концов, у тебя парень есть, вот о нем и думай! Или нет его? Господи, Димка, ну почему ты молчишь? Как будто забыл про меня… Но к Игорю зайти надо все равно, поговорить насчет Головина, узнать, когда прекратятся эти тренировки, и что такого в них важного, чтобы отрывать ребенка от умственных занятий. Хотя какой же это ребенок? Ребенок-переросток…»       Таня решительно направилась в спортзал. ***       — Игорь Алексеевич, у вас найдется свободная минутка?       Физрук так мило улыбнулся, что Тане расхотелось ругаться из-за этого чертова футбола.       — Конечно, Танечка… Татьяна Геннадьевна, — с иронией поправился он. — Я сейчас, — крикнул он мальчишкам. — Пока без меня занимайтесь.       Они отошли к скамеечке у стены.       — Игорь… Алексеевич, — немного волнуясь, начала Таня. — Понимаю, что могу показаться вам бестактной, но… Ведь вы, как и я, любите свой предмет, правда? Иначе не стали бы учиться в институте… я имею в виду физкультуру. Но вам кажется, что просто ходить на лекции и слушать — этого недостаточно, нужно большее: делиться полученными знаниями, опытом с окружающими… — она запнулась, не зная, как продолжить свою мысль.       — И? — физрук удивленно приподнял одну бровь.       — И вообще детей учить! — она уже внутренне пожалела, что притащилась в спортзал. Не подготовилась как следует, не набрала аргументов в свою пользу и теперь не знает, как объяснить этому твердолобому…       — Я не понимаю, что вы хотите, чтоб я понял? — честно признался физрук.       — Я хочу сказать, — заговорила она горячо, опуская услышанный каламбур, — что детям важны все дисциплины, входящие в школьную программу, утвержденную Министерством Образования Российской Федерации…       — Не сомневаюсь, — хмыкнул Игорь.       — В том числе — и английский…       — Да пожалуйста! — воскликнул Игорь. Ребята на матах начали оглядываться в их сторону. — Только я-то тут при чем? Это что, какая-то пропаганда?       — Нет, — Таня успокоилась и с достоинством продолжила: — Я имею в виду Головина.       — А при чем тут Головин? — физрук все никак не мог взять в толк, чего хочет от него эта… девочка.       — При том, что Головин перестал посещать мои занятия. Он решил, что футбол для него важнее английского.       — То есть вы хотите сказать, что Сашка не ходит к вам на уроки только потому, что я наседаю на него с тренировками? Тогда почему другие преподаватели на меня не жалуются?       В это время в зал вошел задира.       — А вот мы у него сейчас все и узнаем! — запальчиво заявил физрук и решительно направился к Головину.       Таня ойкнула про себя. «Вот черт! — пронеслось в голове. — Ты оказалась в роли ябеды!» — и, делать нечего, поплелась к ним.       — Вот, Татьяна Геннадьевна пришла, интересуется, почему я тебя так запрягаю, что ты даже на английский перестал ходить? Объяснишь мне, — он покосился на Таню, — нам, что у тебя происходит?       Головин угрюмо молчал, но в его упрямых стальных глазах пряталось плохо скрываемое: «А идите вы!..»       Таня это углядела вмиг, в отличие от непрошибаемого физрука, и поспешила ретироваться, бросив:       — Извините, опаздываю на урок.       И смылась. Головин молча пошел за мячом. Тренировка началась. ***       «Значит, он не появляется только на моих занятиях, — думала Таня, идя по коридору на урок. — Не может же быть так, чтобы все, весь преподавательский состав меня дурачил? Или может? А если порыться в журнале, что-нибудь разъяснится?» — она открыла дверь в класс.       После урока Таня попросила дежурного оставить классный журнал якобы для того, чтобы выписать весь пройденный материал.       Как только вышел последний ученик, Таня бросилась к журналу и начала листать всё подряд.       — Так, так, русский язык… Головин А. М… «4», «4», «5», «4», «5», «3», «5»… За первую четверть — «4». Хм. Дальше. Литература. «4», «4», «5», «5», «5»… ого! За что это пятерки? А, у них был творческий вечер. Ставили Булгакова. «Мастер и Маргарита». Интересненько, Головин А. М., и что же вы делали на этом вечере? Стулья расставляли?       — И стулья тоже расставлял, — послышалось в дверях.       Таня резко обернулась и увидела…задиру. Он ухмылялся, а стальной взгляд снова заколол сердце.       — Что вы здесь делаете? — строго спросила Таня для проформы.       — Я забыл футбольные бутсы в шкафу, — невозмутимо ответил тот. — Можно войти?       — Войдите. — Таня захлопнула журнал.       — Спасибо, — задира вытащил из шкафа спортивную сумку, раскрыл ее, показал содержимое («смотрите, мол, я не вру!») — действительно, кеды какие-то! — и застегнул сумку на «молнию». Уже в дверях, обернувшись, он бросил через плечо Тане, следившей за каждым его движением:       — Я в спектакле Воланда играл. Первая сцена, явление на Патриарших Прудах, — и аккуратно закрыл за собой дверь.       «Вот дура! — мысленно обругала себя Таня. — И кто просил вслух читать-то?! А с другой стороны — такой умный и талантливый, а английский учить не хочет?»       Продолжать смотреть журнал? Теперь Тане показалось это ребячливостью. Не нужно, уже все ясно. Просто ему, такому умному и талантливому, не нравится не сам предмет, а тот, кто его ведет. Вернее, та: Захарова Татьяна Геннадьевна. ***       От сделанного открытия Тане стало почему-то очень неприятно и обидно. Обидно — ясно, отчего: она за свой предмет душой болеет, английский для нее — нечто светлое и возвышенное, а чужой пофигизм это светлое пачкает, опуская на землю. Неприятно — то, что этим пофигистом оказался мальчишка, в первый же день их знакомства запустивший ей в голову снежком.       — Ну так и что? — вопросила в воздух Таня. — Не жарко, не холодно. Кому-то нравится английский, кому-то история. Кто-то физик по призванию, а кто-то футболом увлекается. Ну и плевать на местную «звезду футбола»! Мальчишка! ***       — Алло, Димка! Ну ты где пропал? Я до тебя не дозвонюсь никак! Знаешь, моя практика так проходит, что невозможно поверить! — Таня кричала так, будто на том конце мобильной связи образовалась глухая пробка. — Ты там как? Я по тебе соскучилась, правда-правда! Как съездил, рассказывай!       — Танюш, не кричи. Я тебя очень хорошо слышу, — холодно ответил Дмитрий. — У меня все ОК, так принято говорить у европейцев. Съездил классно, фотки потом покажу. Ты сама как?       — Я ничего, — Таня покривила душой, хотя очень чесался язык все вывалить на парня. Оказывается, она ужасно соскучилась…       — Танюш, давай потом все обсудим, — прервал ее Дмитрий. — Я тут на подработку устроился. Мы разговор на потом перенесем — ты же мой лучший друг, не обидишься?       — Да, конечно, — повторяла счастливая Таня, еще не понимая, что ее так царапнуло. — Когда ты мне снова позвонишь?       После некоторого молчания он ответил:       — Тань, я хочу, чтобы между нами не оставалось недопонимания. Тут, в Голландии, я понял, что мы не подходим друг другу. Я полюбил по-настоящему. Но ты все равно останешься моим хорошим другом, да? Я позвоню, как только смогу. Целую, пока.       Таня ошарашено слушала короткие гудки.       — Танька, у тебя соль есть? — к ней в комнату заглянула соседка по общежитию Люська. Она часто заходила к Тане по вечерам, они вместе пили чай, сплетничали обо всем, делились прожитым днем.       Люська работала на заводе наладчицей станочного оборудования, привыкла к шуму и постоянной мужской компании, поэтому при общении с Таней, рассказывая что-либо, обязательно повышала голос и размахивала руками. Таня сначала терялась от такого эмоционального поведения, но потом привыкла. Люська всегда повторяла:       — Я так веду себя, потому что на заводе работаю. Ну и плюс ко всему ненастоящих мужиков это отпугивает. А мне настоящий нужен, чтоб как гаркнул, так я сразу и притихла. Вот как найдется такой, что я голос потеряю, сразу замуж за него выскочу!       Таня только смеялась. Ей было забавно наблюдать за Люськой — той было уже за тридцать.       — Тань, ты чего? — Люська в своем цветастом халате напоминала петушка. Особенно когда хвост на макушке соберет — рыжий пучок как хохолок смотрится. Таня невольно улыбнулась.       — Ну вот, оттаяла, — облегченно вздохнула Люська. — Я заглянула, смотрю, сидишь, как кукла. У тебя соль, говорю, есть? А то ужинать села, сегодня в ночную, а соли нет. Куплю завтра!       — Да, сейчас соль дам, — Таня встала, подошла к буфету, порылась в баночках, достала одну, протянула соседке. — Вот, возьми всю, там и так мало осталось. А я завтра после уроков в магазин зайду.       — С тобой чего? — продолжала допытываться соседка. — Я ж вижу: на тебе лица нет. С родителями что?       — Нет, — Таня покачала головой. Подумала и спросила: — Люсь, скажи, только честно: ну неужели я такая… некрасивая?       — Дура, что ли?! — возмутилась Люська. — Да ты как глазищами своими посмотришь зеленющими, не только у мужиков, у меня сердце хватает! Да ты чего?       — Люсь, я серьезно, — Таня попыталась улыбнуться, но вместо этого слезы сами собой брызнули из глаз, и она заревела, как маленькая. Так однажды в детстве Таня ревела от несправедливости, когда ей сказали, что в гости с собой не возьмут, хотя до этого всю неделю она вела себя очень примерно.       Вот и сейчас… Люська испугалась, отставила баночку с солью, схватила Таню за руку и потащила к диванчику. Усадила ее и помчалась к столу, достала стакан, налила воды из чайника и, протянув Тане, велела:       — Пей!       Таня послушно выпила всю воду, клацая зубами о стекло. Она наконец поняла, отчего у нее так скребло на сердце после Димкиного звонка, почему он стал так редко звонить. И вообще разговаривал недолго, и голос был далеким, чужим…       Подождав, пока Таня немного успокоится, Люська присела рядом.       — Ты с какого перепугу так ревела?       — Люсь, а знаешь… Димка меня бросил… — Таня замолчала, потому что перед ней открылась еще одна деталь: они с Шереметьевым никогда не были вместе. Они просто общались, проводили вместе какое-то время. Целовались. Спали, периодически прекращая отношения, потом снова возобновляя их… Но они никогда не были парой. Как объяснить это Люське?       — Димка? Тебя?! — не поверила соседка. — Да ну! Поругались, что ли?       — Нет, — Таня вздохнула, вытерла рукавом глаза. — Знаешь, я была такой… дурочкой, в общем. Поверила в то, чего нет и быть не может. Вот и ошиблась.       Таня вспомнила, как странно на нее перед отъездом смотрела Аня Кузнецова, и догадалась, что значил этот взгляд. Это было выражение тихой насмешки, торжества, победы… чего угодно.       — Что значит «ошиблась»?       — Люсь, не мучай меня. Раз сказала, значит, так оно и есть. Извини, мне к урокам готовиться надо.       Ойкнув, Люська убежала к себе со словами: «У меня ж на плите суп стоит!», прихватив баночку с солью. Таня, вздохнув, села за учебник. ***       Алена сидела в школьной столовой. Перед ней одиноко стоял стакан томатного сока. Она ждала Головина.       Вскоре показался и он.       — Саш, иди сюда! — Алена крикнула нарочно громко, чтобы все обернулись: такая красавица, а обращает внимание на простого смертного. Хотя, с другой стороны, Головин не такой уж и простой — местная «звездочка». Странный он в последнее время. Аленка перед ним и так покрутится, и эдак (и чего только парню надо?), а он на нее — ноль внимания.       Головин заметил «модельку» первым и хотел скрыться в толпе школьников, но было поздно. Придется подойти.       — Привет, — он поставил поднос с едой на стол. — Присоединюсь?       — Конечно, — Аленка откинулась на спинку стула, эффектно отбросив длинные волосы. — Я ведь тебя сама позвала.       Головин покосился на ее стакан.       — Это что, диета новая? — хмуро поинтересовался он для поддержания разговора.       — Это мой продюсер посоветовала. Ей один знакомый массажист рекомендовал, говорит, для улучшения цвета лица. Ну и вообще, для поднятия тонуса и настроения, — она отпила глоточек и попыталась нежно посмотреть на Головина. Тот молча отвел глаза и налег на содержимое своей тарелки.       «И чего она так уставилась? Голодного человека не видела, что ли? Если она еще рот откроет, я обязательно подавлюсь…»       Словно прочитав его мысли, Алена сообщила:       — Тебя Захарова опять искала. Спрашивала, почему ты на ее уроки не ходишь.       Головин все-таки поперхнулся и закашлялся. Бердник сердобольно погладила его по спине, тот молча отодвинулся, кивком головы поблагодарив ее за участие.       — Чего ты такой… колючий? — полунасмешливо спросила блондинка. — Не бойся меня, я не кусаюсь.       — Я не боюсь, просто мне неохота против взрослого мужика выступать, — ляпнул он первое, что пришло в голову.       Бердник не поняла.       — Ты о чем? — чуть склонив голову набок, спросила она. — Какой мужик?       — Я про физрука нашего, Игоря Лексеича, — вывернулся Головин. — Ты ему давно нравишься, а он все-таки учитель, ну сама понимаешь… В общем, запретная это тема, Ленусь, — он испуганно взглянул на нее. — Ой! А ты никому не скажешь? Я проболтался…       Бердник томно вздохнула и опустила глаза.       — Никому.       — Никому-никому?       — Никому-никому… Саш, я вообще-то о нас с тобой хотела поговорить.       — Зачем? — не понял он.       — Ну, я смотрю, ты уже больше месяца один, и я тоже одна…       — И что?       — Вот я и подумала, а может быть, это судьба?       — Нет, — Головин испугался, что Бердник сейчас через стол на него полезет, и решил идти напролом: — Послушай, я вообще не настроен говорить о нас с тобой, — он наплевал на приличия. — Извини, Лен, но ты не в моем вкусе, — с этими словами он собрал пустую посуду обратно на поднос и ушел, пробубнив: «Пока!». Бердник вздохнула и тоже встала. ***       Значит, она интересуется, почему это Головин не ходит к ней на уроки. А может, она снова бегает по учителям, выясняя, где он пропадает? Взять, что ли, с матери справку, что он «болеет»? Нет, нельзя. Тогда придется и футбол пропускать.       Надо уже собираться на тренировку. Вечером будет соревнование, придут и из других школ, нельзя распускаться, иначе окажется, что все силы потрачены зря.       Головин переобулся в раздевалке и направился в спортзал.       Семенецкий с Головиным стояли за школой. Кристиан курил, закрываясь от ветра, а Саша молча смотрел на сигаретный дым, поднимающийся вверх.       — Прикинь, чего на днях было, — наконец сказал он. — Бердник меня подкараулила в столовой.       — Да? — Семенецкий нахмурился.       — А я взял да и брякнул, что первое в голову пришло.       — И чего тебе в твою светлую голову пришло?       — Что она не на того смотрит. Что ей надо внимание свое переключить на Лексеича.       — Ты дурак? — сердито воскликнул Кристиан. — Ну почему именно физрук?!       — Крис, ну попутал я, — Саша виновато заглянул в лицо другу. — Ну прости, а? Да тебя же жаль просто…       — Саня, — Семенецкий докурил сигарету, окурок бросил в снег, затоптал, достал вторую. — А у тебя с ней ничего?       — Сам дурак, — отозвался тот, глядя в небо.       — Я серьезно…       — Я тоже. Крис, она тебе не нужна, она на тебя даже не смотрит, твоими мозгами пользуется, когда ей надо. Да бросай ты…       — Я понимаю, — Семенецкий мотнул головой, жадно затягиваясь. — Не могу бросить… Это, наверное, любовь с первого вздоха.       — Идиот, — хмыкнул друг. — Я про курево. Сигаретный дым не только твои, но и мои легкие съедает. А ты нас с тобой каждый день травишь.       — Ну давай, поучи еще здоровому образу жизни, — обозлился Кристиан. — Ты ж у нас такой правильный, футболист, звезда, е-мое!       — Семыч…       — Да ладно, — убито произнес Семенецкий. — Сорвался. А насчет нее — просто, Сань, она себя так ведет, будто вы встречаетесь. Или встречались. А мне это неприятно, хоть и знаю я, какая она.       — Ну и зря нервы тратишь. Ты и меня уже десять лет знаешь.       — Знаю, — Семенецкий опять затянулся. — Просто ты же сам говорил, что только посмотришь на девчонку, а она тебе уже вешается на шею. Кто тебя знает, может быть, ты на Лену так же глянул, что она решила — все, мое?       — Я говорю тебе: дура она, — Головин вздохнул. — У нее на уме только шмотки и фотосессии. Она быстрее сосчитает, сколько у нее помады в сумке, чем пятью пять. Я утрирую, конечно, но к этому близко.       — Ты один умный и зрячий, — обиделся друг. — Но сомневаюсь, что ты по-английски быстро считаешь.       — И я дурак, — ответил Головин. — И не умный, и не зрячий…       — Ты чего такой… странный?       Прозвенел звонок с уроков, и все повыскакивали из душных кабинетов, чтобы размяться.       — Да вот, все перевариваю один случай, — вяло ответил задира. — Я на днях форму забыл в классе. Лексеич меня за ней отправил. Я захожу, а там англичанка сидит, журнал листает.       — И что? Она тебе двойки рисовала?       — Лучше бы рисовала! Она смотрела мои отметки по другим предметам.       — Да ну?!       — Ну да! — передразнил товарища Головин. — Захожу и слышу: «А за что это тебе пятерку поставили? Интересно, стулья перетаскивал, что ли?»       Семенецкий хрюкнул от смеха.       — Ну дает англичанка! А ты?       — А я сказал, как было, про спектакль. Она так удивилась, будто морского ежа увидела. Говорящего.       — А она только твои оценки смотрела? Мож она не знала, чего тебе ставить? Ты ж не появляешься почти…       — Не знаю. Будет еще на других равняться. Мне не нужно это.       — А если занижать станет?       — Вот еще одна причина, по которой я прогуливаю английский.       — А зря. Захарова классная, у нее на уроках всегда интересно. Молоденькая, конечно, да зато — просто красавица! Посмотрит, сердце екает — глаза зеленые-зеленые…       — А ты уже на Захарову перекинулся? — хмуро спросил друга Головин. — Быстро. А как же Ленуся? И вообще, — почему-то обозлился он, — достали уже все с этой Захаровой! Татьяна Геннадьевна то, Татьяна Геннадьевна се! Прямо повлюблялись все в эту Татьяну Геннадьевну! — задира зло сплюнул в снег.       — Да ты чего? — не понял Семенецкий. — Чего бесишься? Не нравится тебе Захарова, не ходи к ней. Потерпи, пара недель осталась, скоро она уедет.       — Как уедет? — вскинулся Головин.       — Очень просто — на автобусе…       — Врешь!       — Нет! На прошлом уроке она сама сказала, что сюда на практику приехала, и еще спасибо сказала, что мы ее слушаем, и вообще… что приняли.       — Ты врешь! — Головин схватил друга за грудки.       — Да остынь ты, Саня, в чем дело? — безрезультатно попытался отбиться Семенецкий. Головин выпустил Кристиана, но потому, что увидел, как к ним направляется Таня.       — Головин, прекратите драку! — строго сказала Таня. — Ну наконец-то я вас поймала. Что у вас случилось? Почему это вы решили, что английский вам совсем не нужен?       Конечно, он ничего не ответил. Только молча отвел глаза в сторону и зашагал прочь со школьного двора.       — Кристиан, что с ним? — Таня удивленно посмотрела ему вслед. — У него какие-то проблемы?       Семенецкий все понял.       — Ага. У него проблемы с головой.       — Что-то серьезное? — испугалась Таня, решив, что задира связался с плохой компанией, а сам директор и все учителя закрывают на это глаза, ставя тому хорошие оценки за блестящую игру на футбольном поле.       — Да, Татьяна Геннадьевна, — вздохнул Семенецкий. И улыбнулся: — Да не переживайте вы так. Это, в конце концов, первая влюбленность. Вы же тоже влюблялись в своих учителей? ***       Таня вошла в класс, и первое, что отметил ее мозг — присутствие задиры. Головин пришел к ней на урок? Это что-то новенькое.       Таня нарочно нахмурилась, стараясь напустить побольше строгости во взгляд. А может быть, чтобы не выказать непонятной радости, все больше разрастающейся внутри с каждой минутой. Что там Семенецкий говорил? И Таня не удержалась от того, чтобы не подколоть задиру.       — Ого, какие люди в нашем классе! — Таня полунасмешливо улыбнулась. — Раз Александр Максимович нас порадовал своим присутствием, мы передаем ему почетное право подготовить доску к уроку. Головин сегодня дежурный! — весело объявила она.       Ко всеобщему удивлению, задира молча прошел к доске, взял тряпку и начал стирать написанное с доски так яростно, что та заскрипела. Ребята засмеялись, и Таня попыталась призвать их к порядку.       — Ребят, давайте не будем шуметь. В соседнем кабинете ведет занятия директор, я встретила его в коридоре. Еще не хватало, чтобы и Борис Анатольевич заглянул к нам в гости… Итак, по существу: I see everyone is present today. So let see grammar. The theme of our lesson is Sequence of Tenses. Согласование времен. Мы уже знаем, что при согласовании времен время Present Simple переходит в Past Simple, Present Perfect — в Past Perfect и так далее. Сегодня мы рассмотрим согласование времен с окончанием -ing…       Ничего этого Головин не знал. Но он знал, что пришел не зря. Послушав немного Захарову, он легко включился в урок, а во время ответов одноклассников успел порыться в учебнике и восполнить пробелы.       Эта студентка и впрямь объясняла просто и доступно. Было интересно слушать ее примеры, и Головин остро пожалел, что пропустил столько занятий.       Когда до звонка оставалось десять минут, Таня, как обычно, скомандовала:       — Закрываем тетради, достаем чистые листы. Сегодня я диктую фразы на русском, вы переводите их на английский. Не бойтесь ошибиться, — и, заставив себя посмотреть на задиру, добавила: — Это я вам, Головин.       Он опустил голову и приготовился слушать. А мысли перебегали на другое, и ему с трудом удавалось сконцентрировать свое внимание на грамматике.       Но все-таки он успел. ***       Таня решила проверить контрольные у себя в общежитии. Не хотелось сидеть в учительской, тем более что физрук уже второй раз пытался с ней заигрывать. Почувствовал, что Таня свободна, что ли?       А она ведь не слепая, видит реакцию химички Полины! Да и не нужен этот Игорь Алексеевич Тане. У нее, может быть, сердце разбито, а они…       Таня шла домой и размышляла. Неужели она на самом деле такая слепая, сама все себе придумала? Значит, у них с Димкой с самого начала было все предрешено. Ну конечно, это вечное молчание на людях, напускная холодность, отчужденность…       Глупенькой Тане все это казалось даже пикантным в некотором роде: надо же, а никто и не догадывается, что у них «отношения» с первым парнем их курса! Оказалось, он с ней просто периодически спал. И все. Сама себя так поставила, сама себе любовь придумала… «Сама себе придумала любовь, Сама себе придумала печаль, Горячий ветер в облаках качал И нас с тобой венчал…»*       Сложились строчки — и Таня захихикала. Да это же песня какая-то, она ее по радио слышала давно. Неизвестная певичка в неизвестной песне пела о своей неизвестной никому любви. А Таня решила, что в ней умирает великая поэтесса! Вот мама у Тани стихи раньше писала, и до сих пор еще пишет, иногда печатается. А Танино самое большое достижение в плане рифмы — «ботинки-полуботинки».       Таня шла по дорожке, смотрела на притихшие, укрытые снегом деревья и вдруг вспомнила, как незнакомый паренек со стальным взглядом запустил в нее снежок.       Вспомнила свои ощущения — раздражение, тающий снег по спине и желание ответить сероглазому тем же. Но нельзя было — она ведь преподаватель, пусть и студентка-практикантка. Но так хотелось запихать снегу побольше за шиворот, аж руки зачесались!       А сейчас? И сейчас тоже хочется намылить ему шею, извалять в снегу. Сколько у них разница? Пять лет. Сейчас, конечно, чувствуется, но со временем эта разница сотрется вообще…       «Фу, ну о чем ты думаешь! — возмутилась светлая половина Тани. — Это, в первую очередь, школьник, твой ученик! Который сегодня все-таки пришел к тебе на урок! И вспомни о законе, который за решетку отправляет. За растление несовершеннолетних и все такое…»       «Неправда, — отрезала вторая, темная половина Тани, вечно все критикующая. — Можешь устроить праздник: наконец-то ты его увидела! И неважно, какая у вас там разница…»       — Так, хватит! — прервала она саму себя, подходя к общежитию. — А ну-ка замолчали все! Меня парень бросил. Я горюю. Я в трауре! — и рассмеялась, поняв, что ни в каком она не трауре. Наоборот, легко стало, будто раньше она всех, и себя в том числе, обманывала, а теперь нужда в обмане отпала сама собой. — Ну и ладно, — она весело махнула рукой, поднимаясь по ступенькам. — Зато теперь я знаю, что не зря сюда приехала. Все становится на свои места.       Оказалось, не все.       Таня сидела за столом, проверяя контрольные, время от времени черкая в листах красными чернилами.       — Ну Семенецкий, ну артист! Опять напутал! — Таня рассердилась, забыв, что Кристиан не слышит ее сейчас. — Ну сколько можно повторять одно и то же! Завтра к доске вызову, заставлю весь урок работу над ошибками делать!       Придумав «страшное наказание» для бедного Кристиана, Таня взялась за последний листочек. Это была работа задиры.       — Ну-ка, ну-ка, посмотрим, как вы усвоили материал, Александр Максимович, — хищно пробормотала Таня. — О, какой почерк красивый!       Как выяснилось, трудноусваиваемостью Головин не страдал. Всего пара ошибок, да и те незначительные: в одном месте артикли напутал, в другом орфография хромает. Ну да ничего. Такое ощущение, будто задира каждую тему под дверью подслушивал.       — Или он такой вундеркинд, или…       Таня оборвала свое бормотание, потому что взгляд зацепился за стихи, написанные внизу мелким почерком. Это был текст ее любимой песни: …Вы не смотрите, Таня, что я учусь в десятом, И что еще гоняю по крышам голубей, Вы извините, Таня, что я грубил когда-то, А вот теперь люблю Вас, Таня, Люблю Вас, хоть убей! ** ***       — Свято место пусто не бывает! — хихикала Люська, которой Таня в последнее время рассказывала все новости из своей жизни. — Мальчонка-то хоть симпатишный?       — Люсь, да о чем ты говоришь? — возмущалась Таня. — Он мой ученик!       — Да ладно, ученик! А ты плакала, что тебя бросили, страшную такую! Вон, даже подростки заглядываются!       — У нас с ним всего пять лет разницы, — некстати поправила Таня. И обхватила голову руками: — Ох, Люська, и чего теперь делать? Как я ему в глаза смотреть буду? Как на урок пойду?       — Ну, во-первых, не паникуй и не теряйся! — наставительно сказала подруга. — Это значит, никто про послание не слышал и ничего не знает, раз тут так все секретно. Во-вторых: никакой самодеятельности! Ты меня поняла: ни-ка-кой! Пусти все на самотек. Заодно и проверишь, может, это просто шутка такая?       — Какие шутки, Люсь!       — Тем более, — категоричным тоном заявила Люська, и вдруг всхлипнула: — Ух, как я тебе завидую, подруга! Белой завистью. Какая ты счастливая, молоденькая, хорошенькая и работа у тебя интересная! Не то что у меня.       — Кто на что учился, — улыбнулась Таня. Это была их совместная шутка, приобретенная в первую неделю знакомства. У Тани сломался фен, и она хотела одолжить фен у соседки. Люська пришла, разобрала сломанную вещь, чего-то там подкрутила, смазала и — о чудо! — фен заработал! Удивленной и восхищенной Тане Люська авторитетно заявила:       — Кто на что учился!       На эту фразу обидеться было невозможно. ***       С бьющимся сердцем Таня вошла в кабинет и с облегчением выдохнула: задиры среди ребят не оказалось.       — Good afternoon, students, — поздоровалась она с ребятами, которые повскакивали с мест, ответив нестройным «Good afternoon!». — Sit down, please.       Таня раскрыла журнал.       — Duty, tell me, please, who is absent today?       В этот момент дверь открылась, и появился директор, как всегда, подтянутый, строгий — в общем, как и подобает руководителю (так подумала Таня). А вслед за ним появился… задира. Стараясь не смотреть на Таню, он пробубнил:       — Excuse me, may I come in?       — Come on, — разрешила Таня и взглянула на директора: ему-то что нужно?       Махоркин улыбнулся своей замечательной улыбкой.       — Татьяна Геннадьевна, вы уж извините, что вот так, без предупреждения. Встретил Головина и решил вместе с ним к вам на урок зайти. Не против? А то Саша, по-моему, заблудился.       Класс затих.       — Ну что вы, Борис Анатольевич, — не нашлась что сказать Таня. — Пройдите на место, Головин.       Задира молча прошел к Семенецкому, и даже на расстоянии Тане показалось, что она слышит удары его сердца. А может быть, она слышала стук собственного?       — Я, с вашего разрешения, поприсутствую на занятии, — сцепил пальцы рук директор.       — Да, конечно, — кивнула Таня, внутренне содрогнувшись. И что она будет делать? Как вести урок, когда стальной взгляд даже с последней парты сквозь учебник в тебя впивается?       — Я вот тут, в уголочке, — указал на место возле кактуса директор и прошел туда.       «С одной стороны хорошо, что директор тут, — думала Таня, автоматически заполняя журнал. — Не могу видеть этого сероглазого. С другой — что же делать?»       — Thank you, duty, sit down, please.       Тут ей в голову пришла спасительная идея.       — Ребят, я проверила тест за прошлый урок. И… я хочу сказать, что вы могли бы написать и получше, — она запнулась, зацепившись за взгляд Головина. — Вот что меня возмущает больше всего, так это работа Кристиана. Семенецкий! — воскликнула она, увидев, как тот тянет руку к сумке Алены Бердник. Тот испуганно отдернул руку и от неожиданности вскочил на ноги.       — I’m here! — выкрикнул он.       Все засмеялись. Таня и сама бы улыбнулась, но в классе сидел директор. И, хотя Махоркин улыбался, кто его знает, может, он потом в учительской так ее пропесочит, что ей совсем не до улыбок будет. И она вздохнула.       — Семенецкий, к доске! — она достала из своей папки работы учеников. — Ну сколько можно повторять одно и то же! При согласовании времен в прямой речи времена НЕ меняются! А при переводе в косвенную речь все времена, независимо от значения разговора, переходят на «шаг назад»! Это должен уже знать каждый! Ну почему вы все время забываете?       Кристиан поплелся к доске.       — А вы перестаньте насмехаться над ним! — заступилась Таня за свою «жертву». — Сегодня у нас повтор этой темы. ***       После урока Махоркин подошел к Тане.       — Поздравляю, Татьяна Геннадьевна! — он пожал руку смущенной Тане. — Так хорошо объясняете, даже я понял! Я говорю это искренне и на полном серьезе. И поверьте мне, я бы очень хотел видеть вас в нашем дружном коллективе в качестве полноценного преподавателя. Понимаю, что городок у нас маленький, не Москва все-таки, но молодые кадры нам тоже нужны. В городе скоро открывается лицей, мне предлагают там место руководителя по совмещению. Я бы вас без собеседования взял.       — Я… я подумаю, — ответила Таня.       Он кивнул ей на прощание и уже хотел выйти, как вдруг заметил одиноко сидевшего Головина.       — Саша? — удивился Махоркин. — А ты что здесь делаешь? Вроде звонок был.       — Хочу спросить Татьяну Геннадьевну по грамматике, — мрачно ответил задира.       — А, ну ладно, — директор взял руку Тани в свои, по-отечески погладил ее и вышел из кабинета, сказав им «до свидания!».       — Что вы хотели, Головин? — устало спросила Таня, собирая свои бумаги.       Она склонилась над столом и не заметила, как задира приблизился к ней почти вплотную. Не получив ответа, она подняла голову и в этот момент они столкнулись лицом к лицу. Сероглазый задира неожиданно обнял Таню, привлек ее к себе и впился крепкими губами в Танины нежные губы.       От такой наглости Таня растерялась и не сразу смогла высвободиться.       — Пустите! Головин, что вы себе позволяете! — она старалась не кричать, чтобы не привлекать случайных свидетелей. — Саша…       Задира прерывисто дышал, сжимая Таню все сильнее. В его стальных глазах плясали бешеные огоньки.       — Как это понимать? — прошептал он. — Нам ой как нужны молодые специалисты, да? Приезжайте к нам, да? Я вас возьму… А сам за ручки хватается, обниматься лезет. Старый хрен, а все туда же! На молоденькую девчонку запал!       — Головин, успокойтесь! — пыталась вразумить его Таня. — Да что вы несете! Прекратите сейчас же!       — А ты и рада стараться! — не слушал ее задира. — «Ах, спасибо, я подумаю…» Ну зачем он тебе? Он тебе в дедушки годится!       — Саша! — Таня испугалась, что кто-нибудь заглянет и увидит то, что не надо. — Саша, мне больно!       Задира выпустил Таню и отвернулся к доске. Она постаралась успокоиться.       — Когда ты уезжаешь? — осипшим голосом спросил он. — На следующей неделе, — Таня почувствовала, что краснеет. — Что это за вольности! Кто разрешал вам тыкать преподавателю?       — Ты… Вы… не останетесь у нас? — неуверенно спросил он и повернулся к ней. В стальных глазах Таня увидела робкую надежду. «А вдруг?..» Она отвела взгляд.       — После того, что сейчас произошло, я просто вынуждена уехать и как можно быстрее. Пока вся эта история не получила огласку.       — Я люблю тебя, — тихо сказал он. — Останься. Обещаю, что буду вести себя на уроках тихо, учиться буду. Только останься!       — Головин…       — У меня имя есть, — буркнул он и снова отвернулся к доске.       — Саш, — Таня помолчала, подбирая нужные слова. Которых, как назло, не было. И тогда она бухнула напрямую: — Только правильно пойми. Ты же умный… мужчина. Во-первых, мне надо институт закончить, как и тебе — школу. Следующий год — один из трудных, выпускные и вступительные экзамены…       — Я все это знаю, не надо мне по сто раз объяснять, как мамочка! — вспылил задира.       — А раз ты все уже знаешь и понимаешь, то продолжать этот разговор нет смысла. — Таня собрала наконец свои конспекты и хотела выйти из кабинета, но он преградил ей путь.       — Я к тебе после окончания школы приеду. Ты… Вы… подумаешь?       Таня поняла, что от задиры так просто ей не избавиться.       — Давай так: ты сначала школу закончи, а потом посмотрим, идет? Я подожду. — Она улыбнулась. — Как в песне, помнишь? ***       Таня уезжала через три дня. Накануне она накрыла стол в своей скромной комнатке. Они с Люськой сидели вдвоем и разговаривали.       — Подумать только! — воскликнула Люська, разгоряченная чаем после вина. — Ты жила здесь всего ничего, а столько всего случилось! Да и привязалась я к тебе, Тань, честное слово! Вот не вру, как привязалась! Что ты решила по окончании учебы? Вернешься к нам?       — Не знаю пока, — Таня пожала плечами. — Не хочу загадывать раньше времени.       — Ну, конечно, мы — не Москва, — с долей сарказма заметила соседка, отхлебывая чай. — Но и не хуже ничем, да и спокойнее у нас тут.       — Да я не про то, — рассеянно ответила Таня, думая о своем. — Я вообще про дальнейшее. Вот училась в универе, думала, есть у меня цель: выучусь, переводчиком за бугор свалю. А вместо этого забросили меня на практику в школу. И знаешь, тут я себя чувствую как… в своей тарелке, что ли? Вот как будто это все мое. А мечты о загранице — только сон.       — Изменила мечте? — Люська прониклась грустью Тани и теперь вспоминала о своем.       — Нет. Изменила мечту. Так, кажется, говорила Королева бензоколонки? — Таня прищурилась на свет.       — А я вот гляжу на тебя и все больше убеждаюсь, что нельзя менять мечту. Вот я — живой пример. — Люська достала сигарету, знаком спросила: «не против?» — и задымила. — Я ж из деревни. Всю жизнь мечтала о большом городе. Хотела в театральный поступать. Приехала сюда, а тут места не оказалось. Что делать? С позором возвращаться домой? А тут слух прошел, что станочный завод рабочих набирает, и приезжим даже комнаты в общаге дают. Ну я и пошла на завод. Нет, ты не думай, что я не пыталась свою мечту осуществить! Наоборот, по ночам готовилась, стихи учила. — Люська усмехнулась, припоминая. — А тут мой начальник заявляет: будешь, Смирнова, квалификацию повышать! На́ тебе, дорогая, путевку на курсы! Поедешь, подучишься, вернешься, мастером сделаю, бригаду дам. Ты знаешь, Танька, я ведь к работе своей не совсем серьезно относилась. Все считала, что этот завод — так, для комнаты в общаге. Ну, и курсы рассматривала как возможность развеяться. Даже книжек по разговорной речи с собой набрала — думала, позанимаюсь во время курсов, а там, глядишь — и время вступительных подойдет. В Гнесинку захотелось… Только некогда учиться было: целыми днями по объектам таскали, сюда вернулась уже другим человеком. Появился интерес к работе. Бывали, конечно, мысли — бросить все к чертовой матери и уехать в театральное поступать. Вот как есть — в чем одета, собралась и поехала! А тут ведь что случилось: новое оборудование к нам в цех завезли, нужно было опробовать. Начальник свое слово сдержал, назначил меня бригадиром, команду дали — четыре мужика! Представляешь?! Им, конечно, обидно было: какая-то пигалица — и командует. Приходилось авторитет свой зарабатывать. Вот уже семь лет работаю с этой… мужской командой. Привыкли друг к другу, слились, одним целым стали. А теперь, — Люська развела руками, разгоняя сигаретный дым, — ну куда я без них? На днях еще троих пацанов приставили — зеленые, е-мое, их еще учить и учить… На кого я их всех брошу? — Люська вздохнула. — В общем, обычная такая история провинциалки. Скучаю по своей мечте. Ведь она такая яркая и красивая была. Эх! — она замолчала.       Таня протянула руку и погладила подругу по щеке.       — Какая ты сильная! — прошептала она. — Я бы так не смогла, наверное… ***       Прошло полгода. Таня доучивалась последние недели. Диплом был почти готов, отполирован, уже, наверное, тысячу раз прочитан и профильтрован на «неудобные» термины, проштудирован. Осталась формальность. Скоро защита…       Теплый июньский день катился к концу, и в Москву незаметно крался вечер. Таня шла по проспекту и на ходу распечатывала письмо, которое достала еще вчера утром, да так и не успела прочитать.       Письмо было от Люськи.       Люська писала, что работает там же, получает в два раза больше, ей дали квартиру, на днях туда заезжает. Писала, что хоть и целая квартира есть, а все же скучает она по их зимним посиделкам в общаге. Писала, что встретила Мужчину своей Мечты, и он даже сделал ей предложение. Но она пока сомневается, так как теперь не уверена, нужен ли он ей (тут Таня хмыкнула). Рассказала, что недавно к ним в общагу заглядывал какой-то мальчишка, искал Таню. Сказал, что зовут его Крис («прямо как Крис Кельми, Танька!»). Таня улыбнулась — это, наверное, Семенецкий, больше некому. Он просил номер телефона Тани, но Люська не дала, сказала, что не знает, а то вдруг названивать начнет, а она, Люська, крайней окажется. Семенецкий появлялся два раза, во второй раз просил адрес Тани в Москве, сказал, что срочно. Но Люська опять отмахнулась. Этот прилип как банный лист, все про какого-то Саню твердил. Но Люське было не до него, и тем более до какого-то Сани, она как раз вопросы с оформлением квартиры решала. Хочет ее приватизировать. В общем, больше он не беспокоил Люську, правда, оставил записку, а Люська записку вложить в конверт забыла. «А так новостей больше нет, пиши, не забывай» и т. п.       Таня вдруг резко остановилась, будто наткнулась на стену. Сердце сжалось от нехорошего предчувствия. Она снова вспомнила про сероглазого задиру.       Тогда, зимой, она тихо уехала, почти сбежала со школы. Боялась, что встретится с Головиным и не сможет удержать себя. Разум твердил об аморальности ситуации, сердце настаивало на другом. И вот это, другое, с каждым разом все набирало и набирало обороты…       Сбежав домой, в Москву, Таня с головой ушла в учебу, у нее началась настоящая работа. Но иногда, среди загруженных дней и ночей появлялась передышка, и во время таких «остановок» в голове неизменно возникал образ юного мальчика с дерзким стальным взглядом. Губы снова ощущали страсть его губ, тело — жар его рук. Этих мыслей Таня страшилась до безумия и старалась поскорей прогнать их из головы. А они, оказывается, только прятались поглубже и жили на самом дне ее сердца до следующей «остановки».       Таня перевернула конверт. Письмо было отправлено два дня назад. Не так давно. А написано когда? Хм. А, вот дата: третье июня. Почти неделя.       Таня не сразу сообразила, что вызвало ее беспокойство.       Кристиан! Зачем он приходил к Люське? Искал ее, Таню. Говорил, что-то срочное… Что? Головин…       Таня сорвалась с места и побежала домой. В записной книжке хранился номер телефона общежития.       — Алло, вахта? Здравствуйте, Раиса Петровна! Это Таня Захарова из 105-й, помните меня? Я из Москвы звоню… А Люся Смирнова из 106-й у себя еще? А… позовете ее? Да, да, конечно, я подожду…       Через несколько минут Таня услышала знакомое: «Ну здрасьте, приехали».       — Привет, Люсь! Как ты там, вся такая деловая? Да я из дома, я у родителей. Слушай, у меня к тебе… дело. Срочное. Да. Ты писала мне про Кристиана… Да, да. Что он тебе оставлял? Ну вспомни, пожалуйста! Ну… Давай, давай, я подожду!       Прошло еще несколько томительных минут.       — Да, Люсь, я записываю… Это мобильный, да? Ну все, спасибо! Ну не обижайся. Я тебе обязательно все-все расскажу. Потом. Пока, целую!       Дрожащими руками Таня набрала номер записанного телефона.       — Слушаю, Семенецкий, — представилась трубка. Надо же, а голос бы ни за что не узнала…       — Крис, это я, — волнуясь, начала Таня. — В смысле, Таня. В смысле, Захарова… Татьяна Геннадьевна. Помнишь меня? Ты меня искал. Что случилось? Что-то с Сашей?       После небольшого молчания Семенецкий ответил:       — Татьяна Геннадьевна, Сане плохо. Он на машине разбился, в реанимации лежит уже неделю, вас зовет, бредит…       Не совсем понимая, что говорит, Таня спросила:       — В какой больнице?       — У нас, в тринадцатом… Татьяна Геннадьевна, — вдруг заорала трубка, — вы что, в городе? Вы у нас?       Таня, уже не слушая его, бросила трубку. Заметалась по комнате, собирая вещи. На миг мелькнуло в голове: «А вдруг разыграли? Где ночевать?» — и тут же погасло.       Таня мчалась на вокзал, на ходу обзванивая своих, чтобы предупредить: она срочно уехала и на работе взяла отпуск за свой счет.       А как же диплом?       А диплом она защитит позже, с другой группой. март–апрель 2008г