Глава 1. Зона дискомфорта

      Очередной мой день, по своему устоявшемуся обыкновению, начался точно так же, как и все ему предыдущие. Я уже свыкся с этим и принял факт наступления новой календарной даты с неким... Смирением, что ли? Если уж не суждено однажды просто-напросто взять и не проснуться, то придётся продолжить влачить своё жалкое, никому не нужное существование.       Из груди как-то сам собой вырвался печальный вздох. Я лежу в холодной постели, нехотя пытаясь открыть глаза. Но даже это в высшей степени простое действие мне не удаётся - свечение, льющееся в мою комнату из окна, режет глазные яблоки, словно раскалённый нож, и я снова смыкаю веки. И вот уже собираюсь с силами, только чтобы подняться с этой чёртовой кровати, - и опять претерпеваю сокрушительную неудачу: каждая клеточка моего тела будто бы парализована и игнорирует сигналы, исходящие из мозга, как насмехается. Я напряжённо проглатываю слюну, по неведомым причинам наполнившую мой рот. И так начинается каждое утро... Отчего я не могу, как все нормальные люди, просто вставать и идти, без этих беспричинных, ненужных мучений? Почему постоянно приходиться превозмогать самого себя? И уж тем более - ради чего?       Проходит неведомое количество времени. Уж не знаю, каких там богов стоит поблагодарить за то, что я всё-таки нахожу в себе силы и, стряхнув остатки сонного оцепенения, встаю. Встаю и снова куда-то бездумно иду. Что-то делаю, отрешённо наблюдая за собственными движениями и не вмешиваясь непосредственно в процесс. Эта рутина так въелась в печёнки, что уже каждое действие, совершённое мной в любой момент моей не слишком долгой жизни, отточено до автоматизма. Такова сила привычки - вроде и хотелось бы сугубо из вредности пренебрегать всей этой утренней канителью, да не можешь, и всё происходит на уровне рефлексов. Но без какой-либо рефлексии. Есть в этом что-то по-странному забавное...       Одно ловкое движение руками, и вот уже на одной из конфорок газовой плиты расцветает диковинный голубой цветок с трепещущими лепестками, которые нежно лобзают днище металлического чайника. Второй такой цветок расцвёл под сковородкой - теперь в ней весело шкварчит яичница. Я совершенно не хочу есть: ни вид, ни запах приготавливаемой пищи не прельщает; меня вполне насыщало нечто совсем иное - мои собственные мысли. Когда изо дня в день продолжаешь прогонять через голову одни и те же идеи, не только есть - жить не захочешь. А мне вправду очень хочется жить. Боже, дай мне шанс!       Тем временем мне снова ничего не остаётся, кроме как, без единой мысли буравя взглядом стенку, сидеть на кухне в ожидании закипания чайника. Как назло, время тянулось медленно, и секундная стрелка настенных часов лениво переползала от одного значения к другому. 5 часов утра. Рано, учитывая, что спать я лёг далеко за полночь. В последнее время у меня сильно сбился режим сна, но при всём при этом данный нюанс не слишком ухудшил уровень моего самочувствия. Вне зависимости от внешних факторов - мне плохо. Мне ПОСТОЯННО плохо. Я устал от собственного существования, не увидев жизнь.       А ты когда-нибудь чувствовал, как на тебя давят стены? Не приходилось ли тебе замечать, как тесно и спёрто иногда может быть в замкнутом между четырьмя стенами помещении, пусть оно и притворяется достаточно просторным? Кажется, что каждая твоя никчёмная жилка прибита некими гвоздями к стенам, полу, потолку, распята в застоявшемся, параличном воздухе, да так, что крест не нужен. Ты теряешь ориентир, а твоё дыхание отбивается от этих стен и вновь накрывает душной волной. Сердце щимится в стеснённой грудной клетке, отупевшими, истёртыми временем когтями царапается и колотится в рёбра, как в крышку гроба, безуспешно и рьяно пытаясь вырваться наружу. Ощутил всё это на себе? Поздравляю! Тебя охватила паника. Не хватает воздуха. Нужен вдох. Я кидаюсь к окну и как можно скорее распахиваю его. Настежь. В лицо ударила струя свежего, прохладного воздуха. Я шумно, полной грудью, вдыхаю... нет. Вталкиваю его в себя. И тут же моя потребность успешно удовлетворяется. Но, чёрт, как же он мне противен и гадок, этот воздух. Он убивает меня, разъедает изнутри. Кислород - мой наркотический яд... Как тут закипел чайник. И я сажусь завтракать. Яичница показалась мне малосъедобной слизью, свернувшейся до состояния, подобного желе, только ещё более стылого и маслянистого. Было противно ощущать, как она скользит по пищеводу и тяжёлым камнем опадает в желудок. Попытки перебить мерзостный привкус зажаренного яйца хлебом не увенчались должным успехом. Хлеб, эта пористая вата, сотканная из миллиардов дрожжевых волокон, под воздействием моей слюны и зубов скатывалась в единый комок плотной, клейкой массы, мажущейся по нёбу. С превеликим трудом таки проглатываю всё это. Внутри меня что-то мучительно сжалось. Я содрогнулся - только ещё и не хватало, чтобы меня вывернуло наизнанку прямо здесь, на затёртый, давно никем не мытый деревянный пол. Заварив себе слабенький чай, я подошёл с чашкой снова к окну, и вдруг понял, что пить не хочется от слова вообще. А что же мне тогда хочется?       На подоконнике сиротливо лежала непочатая пачка сигарет. Дрожащими пальцами выудив одну сигарету и нервно щёлкнув зажигалкой, я затянулся. Да-да, я иногда позволяю себе курить. Немного, конечно - так, чисто для того, чтобы расслабиться и дать воздуху, коим я дышу, особый оттенок вкуса, вытравить стойкую дурноту, вскружившую голову. Дым согревает внутренности и причёсывает мысли, что именно сейчас было мне на руку. Выдохнув порцию прошедшего сквозь мои лёгкие дымка, я наблюдаю, как он возносится прямо к потолку, а уже там растворяется и полностью исчезает. Красиво... Он унёс за собой, в небытие, частичку моего бытия.       Жизнь вызывает привыкание и вредит Вашему здоровью.       В последнее время моя "жизнь" стала напоминать хождение по острому лезвию. С каждым шагом оно поражает меня всё глубже и глубже, врезаясь режущей, нестерпимой болью в мою пропащую суть. И чем дальше я продолжаю идти, тем больше я теряю крови, и этот кровавый след, тянущийся вслед за мной с самого начала, символизирует след в памяти и сердцах когда-либо знавших меня людей. Я не привнёс в их жизнь ничего хорошего - только ломал, пятнал, коверкал... Я иду и не могу остановится, ибо знаю - если совершу остановку, упаду вниз, прямо в бездну, распростёртую под этим лезвием, кану в никуда. Я иду и не могу пойти назад, ибо знаю - это не имеет смысла. Слишком долго я шёл, что уже сумел достичь точки невозврата - из-за собственных, совершённых многократно и по глупости ошибок того самого прошлого. Его хочется забыть, и никогда больше не вспоминать о нём. Я иду и не могу остановиться. Я иду. Вперёд. Целенаправленно. И конца этому пути нет. По крайней мере, я его не вижу. Но всё ещё иду. Мне просто интересно, есть ли этому конец. А если и есть - то что же там, в конце? В пальцах медленно дотлела сигарета.       Окурок. Пустой фильтр. Вот всё, что осталось от неё. Она отдала мне всю свою квинтэссецию, до самой последней капли. Потрясающая жертвенность. Люди обычно не способны на такое, посему того и не ценят. Человек по его сущности не может видеть дальше собственной гордости. Остальное, за её пределами - уже не колышет.       Я вдавливаю окурок в почерневшую от пепельных потрохов пепельницу. Послевкусия дыма всё ещё ласкают язык и щекочут горло, но скоро и этого не будет. Чувствую - на губах расцветает улыбка. "Человек по его сущности не может видеть дальше собственной гордости". Иронично. Сигарета отдала мне всю свою душу. Я же - просто раздавил её в замызганной пепельнице.       Наверное, у меня нет души.       Начал я подозревать в себе её отсутствие сравнительно давно. Ещё в детстве. Когда я посмеялся над слезами собственного отца. Мол, мужчины не плачут. Так всегда учила меня мама. Я и не плакал никогда. Я был примерным сыном. Но откуда было мне знать, что у отца тогда диагностируют туберкулёз? А я сохранял полнейшее равнодушие даже на его похоронах. Меня не было около его смертного одра. Мне было противно смотреть на когда-то важного для меня человека. В последние свои дни он был крайне истощён, просто скелет, обтянутый изжёлта-синеватой кожей и полностью растерявший человеческий облик. Он постоянно кашлял, едва ли мог нормально говорить и отхаркивал кровь. В эти моменты я не мог признать это существо, изъеденное запущенной страшной болезнью, как отца. Потому и отказывался оставаться около него. Не пришёл даже на его полный отчаянной мольбы шёпот. Наутро его не стало. А после похорон присутствовавшие так и сказали: "У тебя нет души".       Я тогда просто не понимал, что смерть - это навсегда. Теперь-то я это знаю. Но всё равно, когда вспоминаю тот самый случай, не могу проронить ни единой слезинки.       Наверное, у меня нет души.       Меня ничего не удивляет. Ничто по-настоящему не радует, не огорчает. Я никого не люблю и не ненавижу. Сквозь время я остаюсь первозданно безучастным.

***

      Я вышел на улицу, и в этот же миг на меня воззрились безжизненно-тусклые очи блочных многоэтажек. Сотни, тысячи окон обратили свои взоры на ничтожного, но дерзнувшего нарушить их покой человечишку. Весь их вид должен был удручать, сокрушать волю, но гнетущее впечатление производило другое - небо, низко нависшее над землёю и, как всегда, беспросветно затянутое плотной пеленой серовато-белых облаков. В этом городе никогда не светит солнце, его попросту не видно, небо слегка источает слабоватое сияние, да и только. Эти облака не расходились уже много-много лет, даже я не помню, чтобы когда-нибудь, хоть раз в жизни, видел бы солнце. Я знаю о нём только на словах. Про солнце детям здесь рассказывают сказки, а они смеются - "Солнца не существует". А может они и правы. Даже старшее поколение давно усомнилось в его существовании, так как оно тоже его не видело. Скорее всего даже, нам уже и не суждено его увидеть. Если верить одной старинной легенде - город проклят.       Небо давило похлеще стен.       Я специально не буду говорить название этого города. Его всё равно невозможно найти. Он не нанесён ни на одну географическую карту, не упоминается ни в одной мировой конвенции. Живёт себе, паразитирует на крохотном клочке нашей планеты, и отчасти, если конечно можно так сказать, "процветает". За счёт живущих под его тяжёлым, чёрным крылом подавленных, мрачных, угрюмых людей, не имеющих права вообще отсюда выехать. Этот город - пожизненный приговор, концлагерь, рукотворный филиал ада. Кстати, сюда нельзя также и въехать, что, в принципе, не удивительно. Кому понравится смотреть на прогрессирующее разложение лишённого малейшей веры и надежды общества и в довесок ещё стать винтиком в этой восхитительно работающей и одновременно с этим насквозь прогнившей системе? Нас тщательно избегают и помощи ждать не от кого. За чьи грехи должны мы денно и нощно вымаливать неведомо от кого искупления? Ради кого горбят на опасных, каторжных работах свои спины несчастные люди? Как не надоело корреспонденции постоянно печатать в своих газетёнках о неисчислимых жестоких самоубийствах, убийствах и прочих страшных преступлениях, уже не новых в среде местного населения? Я больше чем уверен, что диктор, который рассказывает каждый вечер по радио новости стоит у микрофона под дулом чьей-то винтовки...       Безусловно, не каждый способен выдержать такое, вот и пытается найти свою лазейку, некую отдушину. Например, в искусстве. Но вскоре пришло болезненное осознание: любой творческий человек, будь то писатель, поэт, музыкант или портретист, автоматически начинает считаться ненормальным, "не от мира сего", и зачастую такого без сожалений изолируют от общества, накладывая на его имя вето. Содержание у себя каких-либо предметов искусства иль прочего культурного наследия подобного рода отрасли тоже остаётся нежелательным.       Зато отлично работает подпольный бизнес. Различные притоны, вертепы и злачные места растут, с каждым разом всё пуще, ведь именно они стали лучиком света для многих горожан. И дня не пройдёт, если не встретишь на улице обнищавшего полуголого игромана, просящего денег в долг, чтобы вновь проиграть их в рулетку или покер, или же опустившегося на самое дно алкоголика, роющегося в отбросах ради бутылки. Было и такое, что из темноты на меня напал какой-то наркоман, который, не сумев оплатить очередную дозу, в бешенстве приставил к моему горлу нож и требовал вывернуть карманы и отдать ему всё, что у меня там найдётся более-менее ценного. Блеск его лихорадочных глаз выражал звериную свирепость пополам с полной готовностью разорвать оппонента в клочья. Я и отдал ему несколько залежавшихся по карманам мятых купюр небольшого номинала. Никогда не ношу с собой огромных сумм, а впрочем, у меня их и нет. Но я выдохнул с облегчением, прекрасно осознавая, что не было б у меня с собой в тот момент денег, так и остался бы в той подворотне, и не я, а мой изрядно измученный тем безумцем труп...       Я бесцельно иду по пустынной улице, только чтобы не стоять на месте, а кругом наскучивший пейзаж: стройные ряды многоэтажек, бесцветные вывески и полное отсутствие случайных прохожих, разве что иногда мимо пробегали изголодавшиеся бродячие псы... Вдруг стало холодно - подул ветер, тело моё зябко поёжилось. Через несколько мгновений я ощутил на своём лице непонятные капли. Кажется, начинается дождь. Я устремил взгляд в небо и тут же более крупная капля попала мне прямиком в глаз. Ледяная боль сводила веки. Вот тебе и пожалуйста - даже сама природа меня ненавидит.       Если кто-то спросит, какое существо на этом свете самое ничтожное, можно смело восклицать: "Это же Марк! Марк Полуянович, конечно же!"       Дождь начал усиливаться.       Мой сюртук уже был безнадёжно испорчен густым ливнем. Такая вот у нас погода - либо с дождём, либо без оного, а я не всегда могу это учесть, забываю. Оборачиваюсь и вижу - я уже в большом отдалении от дома и идти назад - полнейшая бессмыслица. Я разозлился на самого себя, ведь надо ж было так крепко о чём-то задуматься, что не увидеть куда, чёрт побери, идёшь! А я уже и забыл, о чём всё же так думал... И единственный выход найден был мною спонтанно. Я просто заскочил в какую-то неприглядную, мимолётным взглядом показавшуюся подозрительно знакомой дверку и вошёл в довольно крупный торговый зальчик. Самая обыкновенная булочная, ничего более. Одно странно: тут не было характерного аромата свежеиспечённых булочек. Стоять здесь просто так и пялится на многообразие всяческой выпечки показалось для меня нецелесообразным и я уже хотел выйти отсюда в поисках другого укрытия, где не придётся выставлять себя дураком, от нечего делать возжелавшим поглазеть на выпечку, но что-то как будто толкнуло меня в спину. Естественно, из праздного интереса, я обернулся. Сзади не было никого, кого бы можно было отчитать за неаккуратность, только дверь. Двери же, насколько это известно, без веских на то причин, толкаться не будут. Осведомившись об отсутствии на ней каких-либо табличек, наподобие: "Посторонним вход запрещён!" и в который раз отметив про себя невесть откуда возникшее дежавю, толкнул её и пошёл вперёд по тёмному коридору, а после вниз, по лестнице. Мне всего лишь то нужно укрыться в помещении и переждать ливень, но странное внутреннее чутьё подсказывало - иди вперёд. Я был послушен.       Но я не мог себе и представить, что именно здесь повстречаю свою судьбу...