Глава 5. Реинкарнация

      Очнуться мне предстояло в собственной комнате.       Глаза медленно раскрываются, и взгляд упирается в потолок. Меня окатило чувство, которое люди называют дежавю. Точно так же я начинал каждое утро, с бесцельного взгляда в серый, местами надтреснутый от ветхости потолок. Я так хотел сбежать из под гнёта этого ненавистного мной потолка, но он настиг меня даже после смерти. Я ведь умер, так?       Попробуем пошевелиться. Пальцы рук. Пальцы ног. Плечи. Шея. Голова. Чёрт, неужели... Я ЖИВ?! Но это немыслимо!       Глубокий вдох. Воздух ничем не пахнет. Лежу на чём-то жёстком, комковатом, неприятном к телу, осязаю каждую клеточку себя явственно. Проведя языком по нижней губе, ощущаю характерный солоноватый привкус крови. Да, выходит, я действительно жив. С одной стороны - это разочаровало меня. С другой стороны...       Интересно, а где я?       Зачем я здесь?       Откинув одеяло, лихо перекидываю гудящие каменно-тяжёлые ноги с кровати на пол и с неожиданной для себя нервозной резкостью принимаю сидячее положение. В глазах потемнело. Прикладываю холодную ладонь ко лбу. Отдышавшись, плавно встаю. Широкая двуспальная кровать, на которой я лежал, отозвалась на движение жалобным скрипом заржавевших под матрацем пружин. Я оглянулся на неё, и меня бросило в холод. Блекло-синее бельё неестественно скомкано. Выходит, я весь вчерашний день и всю последующую ему ночь провёл в измятой постели... Тогда понятно, почему тело так странно болит...       Я потянулся рукой к одежде, висящей на спинке стула, повёрнутого сиденьем к кровати, и подхватил её. Моя рубашка, ремень и брюки... Но когда я напялил всё это на себя, мне было суждено постичь высшую степень изумления. Рубашка оказалась непомерно широка для меня, болталась на плечах, как на вешалке, а брюки едва мог поддержать туго затянутый ремень. Теплилась ещё надежда, что это вовсе и не мои вещи, а тот, кто мне их оставил, просто не рассчитал с размером, отдавая в моё распоряжение чужие. Но нет, вещи определённо принадлежали мне: на манжете рубашки и у кармана брюк с одной и той же, левой стороны, зияли две идентичных друг другу круглых дырки с чёрными бахромчатыми краями - когда-то я, забывшись, прожёг ткань сигаретой...       Меня начало легонечко подташнивать и во рту возник тот самый вкус - вкус крови. Что-то тут нечисто! Ну не мог я так сильно похудеть за одну ночь, не мог, это ненормально!... Но пришлось смириться. Я вздохнул и, подойдя к двери, дёрнул за ручку. Та подчинилась.       Я продолжаю жить ценой собственной жизни.       Это больше, чем просто существование.       Машинально меня понесло на кухню. От увиденного мой язык, сухостью своей напоминающий наждак, прилип к гортани. У стола с повёрнутой от меня головой сидит знакомая фигура. Я из сотни, из тысячи узнаю эти волосы, волнами ниспадающие на гордо выпрямленные плечи. Сюзанна, похоже, смотрит в окно, руки положив на стол и обхватив ладонями фарфоровую чашку. По кухне гуляет аромат хорошего, только что сваренного кофе. Девушка пьёт бодрящий напиток крохотными глоточками, опасливо, боясь обжечь себе губы. Как вдруг во мне проснулся один, крайне важный для меня вопрос. Он очень прост и в то же время абсурден.       Она что... Спасла меня?       Сюзанна отодвинула чашку и всем телом развернулась. Когда она приметила меня, тихо ахнула. — Марк! — воскликнула вдруг она. — Тебе нельзя вставать! — потом осеклась. — Погоди, как ты вообще сумел встать? — А что, не должен был? — изумился я.       Говорить хоть могу... — После того, что с тобой было - нет, не должен был, — выпалила та и сложила руки на груди.       Я аж присел на один из стоявших около стола колченогих стульев. — А что со мной было? — спросил я вполголоса. — Ты не помнишь? — Сюзанна вытаращила глаза. — Кое-что, вроде, помню...       И это правда: помню вчерашние события отрывками, никак не связанными между собой. Кусочек оттуда, кусочек отсюда, а общая картинка не складывается.       Сюзанна уставилась мне в колени. Я приметил в её пальцах лиловые чётки.       Они не подходят к её глазам.       Я хочу быть на их месте. — Как ты нашла меня? — это был один из бесчисленных возникших вдруг вопросов.       Сюзанна какой-то миг молчала, теребя бусины. — Помнишь, кем работает мой отец? — наконец спросив, подняла глаза на меня.       Ах да, она же дочь владельца казино... Похоже, кому-то заплатили крупную взятку за информацию о моём месте жительства. Поразительно, я хоть кому-то нужен... — Зачем ты искала меня? — Я почувствовала неладное, — словно механически откликнулась Сюзанна, устремив свой взгляд теперь куда-то в стол. — Мне казалось, что с тобой случилось что-то плохое и не прогадала. Знаешь, а ведь если б не я, всё бы закончилось очень плачевно! — В каком смысле? — Запомни раз и навсегда: твой организм плохо реагирует на опиум. Я застала тебя ещё в сознании, но назвать это состояние "в сознании" можно с большой натяжкой... Пришлось вызывать врача. Он делал всё возможное, но ему твоё состояние казалось безнадёжным, а в определённый момент даже у меня появились мысли, что тебя скоро не станет. Полторы недели ты провёл в коматозном состоянии, бывало бредил, и сильно...       Её щёки почему-то покрылись румянцем. Она сделала паузу, чтобы отхлебнуть из чашки уже остывший кофе. Я же переваривал полученную информацию... Так вот оно что! Мне показалось, что я проспал одну лишь ночь, а на самом деле находился в критическом состоянии дольше недели. Как я не заметил этого? — Причём каждый такой припадок ты переносил очень и очень тяжело, — не замечая, какое впечатление на слушателя производит её рассказ, продолжала девица. — Метался по постели, порой ужасно кричал... Напоминало предсмертную агонию. Страх смотреть. И, хочу сказать, для тебя было просто благо, что ты лежал без сознания и ничего не чувствовал... Вот скажи мне на милость: ты сделал это с целью самоубийства? — внезапный вопрос выбил меня из колеи. — Самоубийства? — эхом отозвался я. — Нет, нет, это не было самоубийство... — Тогда с какого перепугу в твою голову пришла такая "замечательная" идея, как накуриться до полусмерти какой-то гадости? Откуда только берутся такие мысли? — сетовала Сюзанна и её голос, услада моих ушей, срывался от отчаянного бессилия. Всё внутри сжалось.       Сюзанна пододвинулась ко мне и неожиданно коснулась рукой моей прерывисто вздымающейся груди. Со стороны сердца. — Это сердце... Это глупое сердце могло остановиться. Почему ты так спокойно к этому относишься? Почему? — полился её горячий шёпот. Вдруг меня самого взволновало моё хладнокровие. Серьёзно, почему, целиком и полностью осознавая, что побывал на краю могилы, я так легко к этому отношусь? Нет того смятения, свойственного любой уходящей в мир иной душе.       Наверное, у меня нет души.       Моя ладонь накрыла её лежащую на груди руку. Сюзанна робко заглядывает мне в глаза. А я чувствовал - от девушки исходит тихий, ненавязчивый аромат флердоранжа. Словно вновь очутился в померанцевом лесу. ОНА - и есть мой личный померанцевый лес, в котором я жажду найти свою смерть. В этом пустом, гипнотически действующем взоре - моё начало и мой же конец. Это лицо... Эти выдающиеся острые скулы, глубокие глаза в обрамлении тёмных густых ресниц под полумесяцами тоненьких бровей, эти впалые, едва тронутые живым румянцем щёки, точёный подбородок... — А почему ты так сильно волнуешься обо мне? — запоздало изумился я.       Её губы тронула слабая улыбка.       Остановите Землю - я сойду.       А Сюзанна улыбается, глядя мне в глаза и держа за руку. — Игра в ящик - единственная игра, не стоящая свеч, — таков оказался её ответ. — Считай, я уберегла тебя от самой страшной ошибки...       И я понял - отныне я обязан ей всем. Моя бескорыстно спасённая ею никчёмная "жизнь" теперь в её руках. Я завишу от неё до самого конца. И я счастлив. Чуть ли не впервые в жизни я смог ощутить себя счастливым по-настоящему, без посторонних сомнительных веществ. Я свободен от подвешенного состояния. От этой гнусной подмены понятия "свобода". От ощущения, подобного тому, к которому уже привык младенец в утробе или труп в бочке с формалином.       Я - узник свободы.       Это не просто зависимость. Это - привязанность на глубинном уровне. Это - долг, который я ни за что не смогу отдать.       Тянущая боль в области почек.       Кто-то стучится в дверь. Сюзанна тут же вскочила с места и пошла открывать. Я проводил её тяжёлым взглядом. Она уже вовсю распоряжается моим имуществом. Да, я определённо принадлежу ей. Весь. Вместе с моими же вещами.       Оказалось, пришёл врач. Пятидесятилетний дядька с располагающей внешностью, да и на возраст намекали лишь волосы, всклокоченные, с проседью. Увидев меня, он прямо обомлел, после раскрыл свой саквояж. В чреве небольшого чемоданчика был довольно примитивный набор: подъязычные нитроглицериновые капли, резко пахнущие миндалём конфетки от изжоги и ампулы с морфием - самой настоящей панацеей против всех болезней... Пока я зачарованно разглядывал "представленный ассортимент", тот приступил к осмотру. Вертел меня и так и сяк, гнусаво напевая под нос до жути знакомый мотив, иногда обрывал фальшивую мелодию, что-то невнятно бубнил, а порой экзальтированнно восклицал восхищения вперемешку с проклятиями. По его мнению, я вообще не должен был выжить. — Потрясающе, просто невероятно!.. — скандировал он, с чрезмерной пристальностью разглядывая мои гланды, ложкой убирая от обзора язык. — Право, какой интересный мальчик... Прямо-таки, с учебного пособия сошёл, чудо-то какое... Тысяча чертей, я практикую уже не первый год, но ТАКОЕ наблюдаю впервые! Бу-бу-бу, бу-бу-бу...       Я даже не желаю это комментировать...       Окончив осмотр, изрядно меня утомивший, лекарь начал громко и цветисто вещать какие-то рекомендации, методы ухода за бедным больным, представленным в моём скромном лице, эмоционально размахивая длинными сухощавыми руками. Я не услышал ни одного его слова. Зато Сюзанна... Сюзанна неотрывным взором глядела на эскулапа, мерно кивая в такт его словам, уголками губ пыталась улыбаться, умудрялась вставлять в его бурную речь какие-то комплименты, наподобие: — Вы прекрасный врач, вам лучше знать!       Или: — Безусловно, я ни в коей мере не сомневаюсь в вашей правоте и буду делать всё точно так, как вы говорите.       Это звучало слишком наигранно, чтобы быть правдой, но, похоже, врач, поглощённый самолюбованием, не усмотрел в её интонациях никакой крамолы. И, если судить по её отсутствующему, несфокусированному взгляду, она, как и я, ничего не расслышала и не поняла.       Наконец, фонтан словес иссяк. Сюзанна, горячо и радушно поблагодарила дядьку за оказанные услуги и, церемонно раскланиваясь и неискренне, но очень широко улыбаясь, провела его до самой двери, а я, улучив мгновение, налил в стакан из графина чистой воды и начал жадно пить. Прохладная, живительная влага врезалась в желудок, подобно холодному металлу начищенного до блеска ножа. И как бы мне объяснить... На вкус водица была похожа на статический шум, такой, который издаёт не поймавший сигнал радиоприёмник. Звучит странно, но иначе я никак этот вкус никак не опишу...       Но не успела жидкость проникнуть дальше в кишечник, как она подскочила обратно к горлу в смеси с чем-то ещё, липким и тягостным...       Я ринулся к раковине. Субстанцией, извергаемой моим нутром, оказалась приснопамятная кровь, вернее, вода, смешанная с кровью, розоватая, как слабый раствор марганца. В глазах тут же начало темнеть.       Я пытаюсь позвать на помощь, но из глотки доносится только хрипение. С трудом волоча ноги, сквозь силу я поплёлся к Сюзанне. И вот наконец до неё добрался. Она стояла в коридоре, сверяя меня вспугнутым взором. Немного света проникало сюда, и он освещал её лицо...       Я останавливаюсь и стою вплотную к ней. С большим усилием поднимаю руку и беру девушку за подбородок, смотря прямо ей в глаза. Немного наклоняюсь и целую её. В губы. Робко, нежно, с какой-то ответственностью даже. Краем затухающего сознания я произвёл отсчёт - этот поцелуй длился ровно семь секунд. После я разрываю его, закатываю глаза и теряю сознание от боли, падая прямо к её ногам...

***

      В голове стоял беспросветный шум. Я - радиоприёмник. — Открывай глаза, несчастье ходячее! — издалека донёсся голос. Похоже, я поймал сигнал. Как вдруг по телу прошлись мурашки. Голос, как у моей матушки: строгий и бескомпромиссный. — Мамочка? — заплетающимся языком бормотнул я. — Тебя же уже как много лет нет в живых! Как ты со мной можешь сейчас разговаривать? Я что - умер? Если так, то это обидно. Я и пожить-то не успел, а тут вдруг умер...       Повисло молчание. — Марк, ты что, совсем сбрендил? — взвизгнул голос. Нет, маменька в таком тоне никогда не заговаривала...       На щёки легли чьи-то холодные руки и повернули мою голову влево. Я увидел лицо Сюзанны. Бледное и встревоженное. — Да что с тобой происходит? — и да, это впрямь ЕЁ голос. — Он очнулся? — уловил я ещё один голос, голос того врача. Последовал топот ног.       Сюзанна убрала руки от моего лица и хотела положить их на колени, но я сумел перехватить её запястья, тем самым лишь больше её напугав. Но так же быстро я эти руки и отпустил, потому что копошение в голове внезапно усилилось и отдалось в моём измученном теле жгучей болью. С уст сорвался стон. — Может, всё-таки вколоть ему немножко? — тихо поинтересовался лекарь. — А толку-то? — засомневалась Сюзанна. — Из огня да в полымя? — Дело ваше, хозяйка, — пожал тот плечами. — Я думал облегчить ему страдания, ей-богу, помочь... — Воды! — выдохнул я.       Сюзанна тут же спохватилась, раздался плеск. Одну ладонь она подложила мне под голову, осторожно приподнимая, другой поднесла к губам стакан. Я закрыл глаза и пустил смешок. — Уж не думал, что именно так выглядит пословица "Подать стакан воды на смертном одре"... — Отлично, отлично! — вклинился в мою речь доктор. — Пациент не теряет оптимизма, значит, и жизненная сила скоро вернётся...       Сюзанна скривилась. — Пей-пей! — обратилась она ко мне, тем самым перебив простодушные домыслы врача.       Я припал к краешку стакана, всего за пару глотков осушил ёмкость до дна и откинулся на подушки. Больше всего я боялся, что мой организм вновь откажется воспринимать сию жидкость, основу жизни, но этого, на моё счастье, не случилось. Возникла истома, свинцовой тяжестью налипла на веки, и немного утихомирился противный шорох под черепной коробкой. Ладонь Сюзанны лежит на моём плече. От одних лишь её прикосновений мне стало легче. Боль пока не утихала, зато её стало легче терпеть. Я даже попробовал улыбнуться. На удивление, вышло неплохо. Я раскрыл глаза и пронзил Сюзанну благодарным взглядом. Сдавило грудь. Проснулся мой давнишний страх - остаться без воздуха.       Знал бы, что умираю, - глубже бы дышал.       Но я не умру. Этот страх - необъективен и я это понимаю. Только легче ли мне от этого? — Прости меня... — этот сдавленный, отчаянный шёпот принадлежал мне. — Умоляю, прости меня... — и так эти слова повторялись многократно, пока голос мой не потерял звучность и сошёл на нет.       Ох, это упоительное чувство вины. Момент её искупления, наступающий ровно тогда, когда ты сам её признаёшь. Когда, упав на колени и молитвенно сложа над головой руки кричишь: "Я виновен, я виновен, да, это моя вина!...", когда всё твоё существо жаждет, стремится к плахе, гильотине, электрическому стулу, да не важно к чему, главное, чего ты хочешь - высшей меры, беспощадной, справедливой кары над собой, ведь знаешь - ты этого достоин. Это единственное, чего ты вообще достоин.       И Сюзанна прибегла к высшей мере. Она, наклонившись надо мной, шепнула на ухо фразу, заставившую подняться дыбом волоски, покрывающие всё моё истощённое тело: — И всё же это была особенно изощрённая попытка самоубийства.       И поцеловала меня в висок.       Этот поцелуй был чем-то похлеще выстрела...