Часть 1

      После того, как Мари убили, она была сгустком ярости.       Она металась по Фарэвэй Тауну кошмаром, вытягивая чувство вины из всех, кто оказывался рядом. Всех, кроме Санни, запершего каждую дверь в своём сердце после того, как они с этим щенком инсценировали её суицид. Это был секрет, который никто не знал, — секрет, который лишил Санни сил встретить бодрствующий мир, который не давал его сообщнику спать по ночам, который разбил их мать вдребезги и который вынудил их отца паковать чемоданы.       После похорон их родителям понадобилось не так много времени, чтобы понять, что действительно случилось. На «семейном собрании» отец с упрёком обрушился на кирпичную стену, в которую превратился её брат. Не способный терпеть ответную тишину, он врезал Санни так сильно, что кожа на костяшках его пальцев треснула. А после этого заявил, что оба его ребёнка мертвы.       Мари имела влияние на отца, всегда имела. Она видела, что он на грани. Замечала, как сильно он реагировал всякий раз, когда она находилась возле него и знала: только странное наваждение не даёт ему сдать сына полиции.       — Ты уверен, что хочешь сделать это?       Мари успела сделать один шаг в мире живых и один шаг в запределье. Паук едва ли был самым гротескным существом из всех, кого она повидала с момента, как оказалась за гранью. Однако когда он оказался на её плече, а его бездонный голос эхом прозвучал в её ухе, она вскочила от неожиданности.       — Неужели я напугал призрака? Божечки…       Он выглядел, как обычный во всех аспектах паук, кроме здоровых зубов, присущих скорее человеческой челюсти. Что-то в этой детали казалось очень знакомым…       — Не помнишь меня, Мари? — он пополз по её голове, его лапки-иглы покалывали кожу. — Это твой старый приятель, Биба!       Биба! Точно, один из многих вымышленных друзей из тех времён, когда она была единственным ребёнком (ох, какой же ошибкой стал второй. Знала бы она, что он в один день с ней сделает — спасла бы себя от проблемы заранее, придушив его ещё в ебучей колыбельке).       — Не хочу показаться грубым, Мари. Но мне нужен ответ. Ты уверена, что хочешь сделать это?       Мари взглянула на отца, собирающего сумки. Между ней и ним сейчас был барьер, едва видимый, но всё же толщиной в несколько миль и настолько высокий, что упирался в небосвод.       — В чём здесь можно быть неуверенным? Он убил меня, а потом смотрел на то, как его друг вешает моё тело на дереве. Мой отец должен пойти в полицию!       — Если ты подтолкнешь отца в этом направлении… если прикоснёшься к весам судьбы… осознаёшь, что тогда случится?       — Мне всё равно.       — Неправильный ответ. Есть вещи, которые не обернуть вспять. Подойди. Погляди. ***       Мари не просила выбрасывать её за борт реальности в другой таймлайн, но её никто и не спрашивал. Она была тут: на вынесении приговора Санни.       Рядом с ним сидел незаинтересованный адвокат, уже изучивший материалы предстоящего судебного процесса. Их мать была позади, тихо вытирая слёзы. Зал полнился ропотом горожан Фарэвэя; взгляды метались между Санни, мамой и пустым креслом судьи. Часть Мари, часть, которую ей хотелось умертвить, не желала видеть лица Санни, боясь, что найдёт на нём панику или отчаяние. Но всё, что она увидела — это всю ту же назойливую пустоту и полуприкрытые глаза, уставившиеся в невидимую точку на столе.       — Где присяжные? — спросила Мари у единственного существа, способного её расслышать.       — Они уже выполнили свои обязанности. Они вынесли обвинительный вердикт за двадцать минут. Это должно быть рекордом, где-то.       На задних рядах зала сидели знакомые. Кел был ближайшим к проходу и всё время наклонялся вбок, надеясь, что Санни обернётся. Хиро сидел рядом, прямой, как громоотвод, пялящийся в макушку случайной женщины спереди. Обри держала свою любимую плюшевую игрушку в одной руке и утешала Бэзила другой. Бэзил согнулся, обхватив колени руками. Он дрожал.       — Что он делает там? — прохрипела Мари.       — Санни отказался сказать против него слово. Когда Бэзил решил сам признаться, полиция списала это на попытку защитить своего друга.       Тишина воцарилась, когда в зал вошёл судья.       — Всем встать для выступления достопочтенного судьи Клайна.       Судья быстро отмахнулся от всех.       — Есть ли у подсудимого замечания?       — Нет, ваша честь.       — Подсудимый может встать для вынесения приговора.       Мари не знала, что она ожидала услышать, но её душа ушла в пятки, когда Санни был приговорён к пожизненному с возможностью условно-досрочного освобождения только через пятнадцать лет.       — Ты должна понимать, как этот случай выглядит для них.       Маму захлестнули рыдания: такие сильные, что всё её тело трясло.       — Мальчик столкнул свою сестру с лестницы, а потом попытался выставить это за суицид? Они думают, что он психопат. Вероятно, они бы приговорили его к смертной казни, если бы у них была такая возможность.       — Бэзил!       Крик Обри прорвался сквозь ошеломлённую тишину зала. Бэзил, сгорбленный, обмяк в своём кресле. Обри и Хиро удерживали его от падения на землю. Остальные обернулись посмотреть — даже Санни: оглянулся, чтобы в последний раз взглянуть на своего друга.       Умоляющий, отчуждённый, загнанный. Квинтэссенция Санни. ***       Первые три года заключения он должен был провести в колонии для несовершеннолетних. Его планировали перевести во взрослую тюрьму, когда ему исполнится шестнадцать.       Санни был известен в Фарэвее и в близлежащих городах. Даже самый отбитый преступник-малолетка не решался нарушать одиночество убийцы. Санни и сам не пытался наладить контакт с кем-либо. Он говорил только с обратившимися к нему охранниками или с их матерью, когда она приходила.       Их мать была единственной, кто приходил.       — Кел и Обри очень хотят его навестить, но не могут никого убедить взять их с собой, — когда Биба говорил, Мари видела, как эти двое умоляли взрослых. Безрезультатно.       — Что насчёт Хиро?       — Будто бы им был смысл его спрашивать! Хиро замкнулся в ненависти к Санни, как змея, обвившаяся вокруг своей добычи. Он никогда её не отпустит: ни в этой жизни, ни в следующей.       Это звучало обнадёживающе-привлекательно ровно до момента, как Биба показал её чернильную кляксу, сочащуюся прямо из сердца Хиро. Оно обволакивало его кости, стекалось в единую субстанцию с его кровью, поселилось в его душе.       Мари пришлось отвернуться. ***       — Мари, почему ты до сих пор настолько зла?       — Мой брат убил меня, — она угрожающе повисла над Санни, занятым выкройкой очередной пары обуви.       — Ты осознаешь, что то, что он совершил, — это случайность?       — Как можно случайно столкнуть кого-то с лестницы?       — Он всего лишь пытался убежать от тебя.       — Никто не запрещал ему убежать в свою комнату.       — Ах да. В его комнату. Комнату, которые вы двое делили, в которую ты просто могла ворваться вслед за ним.       — Мы тренировались месяцами, — прорычала она. — А потом, в ночь до концерта, он разбил чёртову скрипку! Я имею право злиться!       — Имеешь. Чувства никогда не врут, нет. Но представляешь, что он сейчас чувствует?       — У Санни нет чувств.       — Ты знаешь, что это ложь.       Мари устала от этого разговора.       — Ты действительно ожидаешь, что я буду сопереживать своему убийце?       — Я никогда не говорил этого. Я прошу тебя посопереживать ребёнку, совершившему ошибку.       — Случайное убийство — это всё ещё убийство.       — О-о, то есть ты признаешь, что это была случайность?       Биба был её созданием. Той стороной психики, подкормив которую, Мари выросла бы во вкрадчивого, коварного юриста.       — Мне плевать, какие у него были намерения. Его действия лишили меня жизни. Это его вина!       Санни замер, дрожащими руками схватившись за туфлю. Мари отвела от него свой взгляд.       — Он всего лишь ребёнок.       — Тринадцать — это уже не ребёнок. Суд со мной солидарен. Его место здесь.       — Его место здесь… — Биба ответил задумчиво. Он потёр свои лапки как муха, планирующая взлететь. — Пошли.       — Наконец…       — Не радуйся раньше времени! Мы только ступили на эту дорогу… ***       Через неделю после шестнадцатого дня рождения Санни перевели в местную государственную тюрьму.       В отличие от колонии для несовершеннолетних, она находилась в шести часах езды от родного города. Их мать могла позволить себе посещения только два раза в месяц. Иногда три. Если у неё появлялось несколько свободных от работы часов.       Старые друзья до сих пор не могли до него добраться.       Спустя месяц после того, как Санни перевели, Бэзил выпил отравленный чай, сваренный из нескольких токсичных растений. Она отвернулась, когда Биба пытался показать ей, как бредящего Бэзила запихивают в машину скорой помощи. Он кричал и плакал так громко, что люди со всего города пришли посмотреть на это зрелище. По-началу то, что он нёс, казалось бессмыслицей. До тех пор, пока Мари не услышала слова, которые раньше так жаждала услышать.       И которые так не хотела слышать теперь.       — Прости меня, Мари! — Бэзил пялился прямо на неё. — Мне жаль! Прости меня, умоляю!       Никто не знал, о чём он говорит… или они знали, но не хотели представлять, что слова означали.       — Тебе придётся перестать делать это.       — Делать что? — ответила Мари, пялясь в землю.       — Ты знаешь.       — Какая разница? Это не имеет никакого отношения к Санни.       — Имеет. Подойди. Погляди. ***       Когда от их матери пришло письмо о смерти Бэзила, Санни целый час пялился на бумагу. Его сокамерник вошёл внутрь, вырвал письмо у него из рук. Санни не предпринял попытку вернуть сообщение.       — Кто, блядь, назовёт своего пиздюка Бэзил? — усмехнулся мужик. Он выглядел раза в два старше Санни.       Санни не ответил. Его сокамерник — #78328, Мари разглядела это на его робе, — наклонился к его лицу.       — Ты не произнёс ни слова, как попал сюда, — мужик облизал свои губы. — Твой рот ваще работает, или как?       Мари не понравился взгляд, которым #78328 посмотрел на Санни. Он разорвал письмо и смыл клочья в унитаз. ***       Санни не спал этой ночью.       #78328 дрочил на койке под ним. Его стоны и звуки шлепков кожи о кожу заполонили комнату.       — Нравится это? — хрюкнул он.       Мари стояла напротив, чтобы заслонить его, если он вдруг решит встать.       — Смотри сюда, — сказал Биба. Против своей воли Мари перевела взгляд на Санни.       Он, свёрнутый калачиком, лежал так, как лежал, когда ему снился кошмар. Как когда просил её обнять его.       Она увидела, как яростно вздымались и падали его плечи, когда он вжимался в подушку, плача приглушённо. Он отпустил её, чтобы вздохнуть, и его лицо исказилось от всего того горя и вины, которые она ждала увидеть после своей смерти.       — Как думаешь. О чём он размышляет? — Мари попыталась посмотреть на мастурбирующего заключённого, но Биба не отпустил её. — Отвечай.       — Прекрати…       — Зная его, думаю, он считает, что всё произошедшее — его вина. Его самоненависть подобна цепи забора. Каждое кольцо цепляет следующее. Без всякого начала или конца.       Санни закрыл рот руками, издав животный крик боли, будто из самых недр.       #78328 усмехнулся.       — Если хочешь немного, малыш, ты знаешь, к кому обратится.       — Я убью тебя, — Мари зашипела сквозь сжатые зубы. Биба не позволял ей отвернуться от Санни, но её слова предназначались озабоченной кисте под ним. Биба усмехнулся ей в ухо.       — Божечки-божечки… убить, чтобы защитить своего убийцу? Звучит как шутка.       Прежде чем ей нашлось, что ответить, #78328 снова заговорил.       — Спускайся сюда. Почувствуешь себя хорошо.       Санни лишь сильнее обхватил себя руками, сжимая рубашку.       — Не удивляйся, Мари. Ты же знаешь: в мужских тюрьмах это обыденность. Что действительно странно — так это время. Как много времени это заняло…       — Стесняешься? Хочешь, чтобы я сам поднялся?       — Биба…       Что же он, чёрт возьми, собирался ей показать?       Санни прижался к стене. Как можно дальше от человека, лежащего под ним. Нижняя койка скрипнула. Вес сместился. В горле Мари застрял крик: в миг Санни повернулся, встречая сокамерника взглядом, едким настолько, будто бы способным содрать краску со стен.       — Я убил её. Я сделал это с тем, кого люблю. Представь, что я могу сделать с тобой.       Её брат не дождался ответа. Он отвернулся обратно и натянул одеяло на голову. ***       — Что не так, Мари? Ты выглядишь озабоченной.       С момента инцидента прошла неделя. Мари сидела позади Санни, когда он обедал густой томатной пастой и заплесневелым хлебом. Он сам выбрал еду, но не то чтобы ел.       — Я до сих пор волнуюсь.       — Насчёт #78328?       Мари встряхнула головой. Её беспокоил не сокамерник, а его друзья. Он был шестёркой белой шайки в тюрьме — скинхедов, которые давно положили на Санни глаз. Санни был слишком занят, чтобы это заметить.       Но Мари всё видела.       — Санни здесь — самый молодой заключённый. Конечно, они заинтересовались. Мари не хотела, чтобы хоть кто-то из взрослых заинтересовался им. Он был всего лишь…       Санни рядом с ней подавился. Сдавленно проглотил смесь желчи и блевотины.       — Они… не сделают ничего, да? Санни здесь за убийство. Это должно их насторожить.       — Большинство блатных — тоже убийцы. Санни придётся покалечить кого-то, чтобы его оставили в покое.       — Но Санни не… — она так и не смогла завершить свою мысль.       — Не что? Не злой? Не сможет никому навредить?.. — Биба усмехнулся, сплетая между ней и её братом паутину. — Не убийца? ***       — Подойди! Погляди! Подойди! Погляди!       Биба вёл её в камеру Санни, нёсся по коридору перед ней. Стены вертелись, ширились и давили, будто тюрьма была живой. Из коридора кто-то показался. Потом ещё один. И третий. Все они были одеты в оранжевые робы заключённых. Когда она подошла ближе, показался четвёртый — #78328, ухмыляющийся и подлизывающийся к остальным трём.       Что-то было не так.       — Окей, Мари! Вот мы и тут! Готова?       — Готова к чему?..       — Это сюрприз! — Биба улыбчиво оскалился. — Давай, заходи.       Мари встряхнула головой, отказываясь шагнуть. Но её воли не спрашивали. Она моргнула и вдруг оказалась внутри клетки. Увидела вспоротые кровати. Увидела что-то возле своих ног.       — Биба, нет! — всхлипнула она, ощущая, как он заставляет её опустить взгляд.       Они с Санни выросли в одной комнате. Она видела его голым до этого, в детстве. Но это было что-то другое. Её брат лежал лицом вниз, хрипя и поскуливая. Они разодрали его штаны до колен и порвали рубашку от выреза. Его руки были связаны по какой-то причине. Он был покрыт потом и… чем-то.       Чем-то красным. Что вытекало из него.       — Не будь трусом, Мари. Ты знаешь, что произошло.       Мари придавила ногой мерзкое насекомое, которое она по глупости наколдовала в детстве. Но оно материализовалось вновь. Прямо напротив неё. Всего мгновением позже.       — Ты не можешь меня убить. Как не можешь убить судьбу. Теперь смотри на плоды своей работы.       Санни боролся, в попытке порвать полосы-нити из подранных простыней.       — Разве не достойно восхищения то, как он пытается поднятся? Должно быть, он чувствует адскую боль прямо сейчас…       Мари попыталась ему помочь, но её руки просачивались насквозь. Всё было тщетно: будь то её попытки развязать верёвки, прикрыть спину, или задрать штаны.       — Помнишь, как ты впервые приучала его к горшку? Он был таким маленьким, его штаны спали, а он пытался ходить в них, пока они болтались у него на лодыжках. Он так мило ковылял, но иногда падал и плакал. Это похоже, да? Эй, Мари. Помнишь, каким милым он был?       — Заткнись!       — Даже сейчас он мил, как на него ни посмотри. Даже когда очевидно, что ему грустно. Ты обязана была видеть его лицо, полное осознания, что он с тобой сделал. Ставлю, что даже то, что ты видишь сейчас не идёт ни в какое сравнение с тем, каким он был, когда потерял свою любимую сестру.       Санни в панике размахивал руками. Узел был прост, но чтобы его развязать, нужна была помощь ещё одного человека.       — И теперь он выглядит так, будто в воде барахтается. Помнишь, как он чуть не утонул? Ты прыгнула за ним, чтобы спасти его. Спроси меня — и я скажу, что тебе следовало отпустить его. Смерть для него была бы милосерднее, чем это.       Мари расслышала шаги, приближающиеся в их направлении.       — Останови это!       — Нет.       — Кто-то идёт!       — И?       — Но Санни… он… он… ты… не дай этому произойти!       — Я ничему не даю произойти. Я просто показываю тебе правду.       Это был охранник. Он натянул на Санни штаны и повёл его в лазарет. ***       Биба заставил Мари смотреть на изнасилование Санни во второй раз. И в третий. И каждый раз, который происходил после. Он якорем сцепил её ноги, чтобы она не могла убежать. Он не давал ей оторвать глаз. Её брат перестал сопротивляться после первых недель, но даже после того, как он просто стал закрывать глаза и делать, что ему говорят, его стойкая маска почти не скрывала агонии, которую он испытывал. Даже за закрытыми веками Мари видела всё.       Она просила закончить это. Обещала, что заставит отца заткнуть свой чёртов рот, только чтобы всё прекратилось. Биба был непреклонен.       — Мы ещё не закончили.       Большинство ночей она провела, обнимая Санни со спины. Притворяясь, будто её бестелесный дух станет барьером между ним и его ужасным сокамерником. Она знала, разумеется, что это не сработает. И жалела о том, что бестелесна. Она с радостью поменялась бы с Санни местами.       — Ты этого не хочешь. Ты женщина. С тобой они обошлись бы гораздо хуже.       — Это бы того стоило.       — Думаешь, Санни позволил бы этому случиться?       Мари не ответила. И только крепче обняла своего младшего брата. ***       Через год, во время дня посещений, Санни сказали, что к нему кто-то пришёл. Их матери не могло быть тут ещё по меньшей мере две недели.       Санни вошёл в комнату. Мари и Биба следовали за ним, а за стеклом сидела Обри.       Она оживилась, когда увидела его. Помахала рукой. Мари не могла поверить… Обри было только семнадцать. Откуда у неё все эти татуировки? Где она потеряла зуб и когда решила, что золотой протез — это крутая идея?       Даже сквозь стекло от неё несло запахом несвежих сигарет. У неё была бледная кожа. От уголков рта к ушам тянулись шрамы — кто-то пытался заставить ее улыбнуться.       — Санни, — она произнесла его имя, будто вздохнув с облегчением. — Держишься неплохо. Мы так давно не виделись…       — Ага.       — Как жизнь?       — Всё окей.       — И что, никаких подробностей?.. — усмехнулась она.       Санни не ответил.       — Господи, да у тебя всё такая же каменная рожа, как и раньше, — удар. — Ох, блядь. Прости.       — Всё окей.       — Я помню, что Мари часто говорила что-то подобное…       — Всё окей.       Они сидели в странной тишине несколько мгновений. Мари могла придумать тысячу и один путь сломать барьер между ними. Только если бы она была жива.       — Я встречаюсь с одним из охранников. Так я сюда попала.       — Оу.       — Он работает в блоке H. А ты в каком?       — J.       Обри покивала.       — Его имя Джинни… или Офицер Питерс. Он… типа, шесть с половиной футов ростом. С густой светлой бородой. Не перепутаешь.       Мари спрятала лицо в ладонях. Ох, милая…       — Я съехалась с ним в прошлом месяце, — Обри продолжила. — Он возьмёт меня в Вегас… мы там поженимся.       Это обрадовало Санни, и он улыбнулся. Обри приподнялась на своём сидении и сияюще сказала:       — Если бы ты не был в этом ебучем месте, я бы позвала тебя с собой.       — Правда?       — Да, чёрт возьми! Я бы и остальных с собой взяла, но Хиро помешан на своей учебной херне, а остальные не хотят больше со мной тусоваться из-за наших с Джинни отношений. Будто бы у них есть право судить… В любом случае, он скоро выйдет, так что мне надо лететь! Но послушай. Его иногда ставят в блок J, в ночную смену. Может, ты заметишь его.       — Окей.       Обри встала.       — Я зайду ещё раз. Скоро.       — Окей.       Мари, как и Санни, думала, что на этом — всё. Однако когда Санни вернулся в камеру, он нашёл под подушкой конверт, адресованный лично ему.       Эй, лузер!       Думал, что я завалилась сюда, только чтобы поболтать о моём новом мужике? Какой же влюбчивой дурой тогда ты меня считаешь?       Я не могла прийти с пустыми руками, учитывая, сколько мы не виделись. Внутри пару Молли. Можешь сам сторчать их или продать — зависит от тебя. Ким барыжит только нормальной хтонью, отвечаю.       Если нужно будет ещё чего передать, напиши на обратной стороне и оставь под подушкой в следующий вторник перед завтраком. Мы достанем это для тебя так быстро, как сможем.       Целую-обнимаю!       Обри.       Этим понедельником, после того как сокамерник закончил с ним на ночь, Санни написал на обратной стороне письма:       • Одна пачка сигарет без фильтра с ментолом.       • Спички       • Четыре полотенца для рук       • Чистящий спрей без запаха — любой       • 70% спирт.       • Что-нибудь сладкое? Сделай сюрприз?       — Что за странный список? — Биба облизнул свои огромные зубы.       — И я ставлю, что ты точно знаешь, почему он такой, — ответила Мари.       Он усмехнулся.       — Я не расскажу тебе. Зачем убивать всё веселье, когда тебе самой предстоит всё увидеть? ***       Хэй, Саншайн!       Кто сказал, что ты можешь просить столько аптечой херни? Пошёл ты, в следующий платишь сам, кретин.       Целую-обнимаю,       Обри.       Санни спрятал полотенца под матрас. Он тихо жевал ириску и читал этикетку на обороте чистящего спрея. Спрей был дешёвым, из того рода всякой пали, которая продается в рандомном магазине на углу.       И только когда Санни стал опрыскивать им стены и матрасы, Мари наконец стала улавливать его план.       — Биба.       — М-м?       — Останови это. Сейчас.       — Осталось совсем чуть-чуть.       — Нет! Я сказала сейчас! Забери меня отсюда!       — Уже скоро, дорогуша…       — Биба!       — Ты помнишь, как создала меня? — он приземлился ей на макушку. Пока он говорил, воспоминания мелькали перед её глазами. — Тебе было три. Ты увидела синее пламя, вьющееся в печке, такое красивое. Но когда ты попыталась дотронуться, мама шлёпнула тебя по руке.       Мари почувствовала, как в груди натянулась острая нить. Её глаза покрылись тонким блеском слёз.       — Ты была так озадачена. Почему мамочка сделала это? Ты хотела просто потрогать красивую штуку, — он сполз вниз, к её лицу. — Она сказала тебе не трогать огонь, но отказалась сказать почему. И тогда появился я.       В видении голова маленькой Мари засияла. Из места, где у неё расходились волосы, выполз паук.       — Ты видела много пауков на книжной полке родителей, так что мы, должно быть, были умными, да? Достаточно умными, чтобы показать тебе почему. Твоё воображение вдохнуло в меня жизнь. И я сказал тебе. Мари, Мари… некоторые вещи нужно почувствовать самой. Мамочка сейчас не смотрит.       ПОТРОГАЙ КРАСИВЫЙ ОГОНЁК.       Мари зашипела: её рука вспыхнула, будто она снова коснулась огня. Биба загоготал. Шаги, много шагов, неслись из холла. Санни спрятал спирт за унитазом, а спички положил на бочок.       Мари затошнило от того, что случилось дальше. Это разбило её сердце. Их было четверо, как обычно, и когда Санни их увидел…       Он улыбнулся.       — Я скучал.       Его речь изменилась, стала заторможенной из-за дней, которые заканчивались без единого слова. И всё же, им понравилось это.       — Ты глянь! Хорошая девочка… Чё у тебя там?       — Вы все избавляетесь от фильтров. Я решил проблему за вас, — он открыл пачку. — Я поделюсь, если разрешите мне зажечь их вам.       — Ты в любом случае поделишься, — сказал их лидер.       Они вошли. Двое сели на нижнюю койку, двое стояли. Санни взял коробок с бочка и неторопливо подошёл к заключённым. Дал им их сигареты, чиркнул спичкой, зажёг каждую.       Мари не знала, к чему всё клонится.       Санни вернулся обратно к бочку, чтобы положить спички. Но не стал. Он наклонился, схватил бутылку алкоголя. Большим пальцем спихнул крышку.       Всё случилось слишком быстро.       Санни размашисто оплескал четвёрку спиртом — они попытались его остановить, яростно угрожая. Но замерли, будто мертвецы, когда заметили, что спичечный коробок до сих пор у него в руках.       Лицо Санни выломалось в ужасной ухмылке.       — Я говорил. Я убил её. Это убило меня. Но это… — он чиркнул спичкой. — Я делаю с удовольствием!       Когда пламя поглотило первого, тот отступил и вмазался в другого. Четверо мгновенно оказались поглощены огнём, ведь кровати тоже загорелись. Все они сталкивались друг с другом, скрежетали языками. Огонь плясал по их коже и выжигал их внутренности.       — Так выглядит ад, Мари.       Санни не было рядом. Он бежал по холлу, топая ногами по цементу. Его целью был туалет охранников.       — Подойди! Погляди! Подойди! Погляди!       Туалет охранников оказался безлюдным во всей суматохе. Санни пробрался в самую дальнюю от двери кабинку, ближе всего к зарешёченному окну и порвал свою робу.       Когда Биба привёл Мари посмотреть, Санни был в петле уже несколько минут. Из-за недостаточной высоты падения, он был ещё жив. Ему приходилось сознательно наклонятся вперёд, чтобы кислород не пробивался в горло. Его лицо было красным, словно волдырь, готовый взорваться, глаза налились кровью, а кожа побелела в месте, где петля сдавливала шею.       Всё было тихо, в обычаях её брата. Дважды его руки сами по себе тянулись к петле, в инстинктивном порыве жить, но он подавил это.       Глаза Мари медленно утопли в глубине её черепа. Рот, итак широко открытый, открылся ещё шире, челюсть отвисла в агонии крика, который никогда не звучал.       Её кожа побледнела, веки сжались в попытке убежать от правды, от которой теперь убежать невозможно. Санни Санни Санни Санни Санни Санни Санни Санни… ***       — Мари? Моргни, если слышишь меня.       Она находилась в белой пустоте. Вокруг не было ничего, кроме пианино и корзинки для пикника.       — Вот ты где! — голос снова звучал игриво. — Добро пожаловать в Вайтспейс. Я привёл тебя сюда, чтобы ты успокоилась.       — Успокоилась?.. — её горло ощущалась как наждачная бумага, но, по крайней мере, её глаза и рот стали прежними. Она потрогала своё лицо: такое же мягкое и упругое, как и всегда.       — Признаю, это оказалось для тебя чересчур, — он пронёсся к корзинке для пикника. — Поглядим… о, ты взяла сэндвичи? Может, у тебя есть мухи? Нет? Всё окей, я согласен и на муравьёв.       — Биба?       — Подойди! Посидим!       — Биба.       — Не будь душной, Мари.       — Ты… тебе плевать на вещи, которые для меня чересчур, — голова казалась тяжёлой от усталости, она едва формировала слова. — Зачем я здесь, правда?       Биба не ответил сразу, укладывая своё пушистое тело на белый хлеб одного из сэндвичей.       — Твоя душа надломилась. Снаружи очутилось нечто жуткое. Это напугало меня. Я подумал, что место, где эмоции под запретом, сможет тебя успокоить.       — Ах… — Мари вгляделась вдаль. — То есть… ты не покажешь мне остальное? Дальше всё стало ещё хуже?       — Ну… да? Нет? Попытка Санни убить себя провалилась. Но в момент, когда его нашли, было уже поздно. Часть его мозга умерла от нехватки кислорода. Он не мог говорить, потерял возможность читать и писать и перестал контролировать свои чувства. Его перевели в психиатрическую больницу, где он умер от инсульта в двадцать три.       — …вот как.       — Теперь чувствуешь себя лучше?       — Да. Мы можем уйти?       — Не-а!       — Но здесь скучно.       — Как ты можешь говорить такое? Я подогнал это место специально для тебя!       — Ты не особо старался. Для меня важны не только пианино и пикники.       — Ты отстой, Мари! — Биба хмыкнул. — Ну ладно, ладно. Может Хэдспейс тебе больше понравится.       — Хэдспейс?..       — Грань человеческого подсознания. Все твои самые ценные и… упорядоченные воспоминания живут там, — позади неё появилась дверь. — Пошли.       Белая дверь отбрасывала слабую тень. Мари решила ступить внутрь. ***       Мари не была свойственна глупость. Она знала, что такое Вайтспейс.       Это была её первая остановка после падения. Второй стал Хэдспейс — его открывающее воспоминание о вечном пикнике с Санни, Хиро, Обри, Бэзилом, Келом, её родителями и остальными друзьями по всему Фарэвэю.       Она знала: всё это нереально. Лишь воспоминания, преломлённые её восприятием и смягчённые ностальгией. И поэтому она знала, что и Биба нереален. Он был всего лишь её жаждой знания в самой безрассудной формой, грозящей уничтожить всё, даже её саму, ради комфорта уверенности. Она предполагала, что у многих возникали подобные порывы, но только она выстроила вокруг этого целую личность. Это была её вина. Она исправит это.       Как только дверь за ними закрылась, жуткая тварь, которая выросла из зияющей трещины в её душе, поглотила небо. Все её друзья из Хэдспейса бежали в укрытие, все, кроме Санни, прижавшегося к ней, как в детстве.       — Мари?..       — Не волнуйся, — она улыбнулась, погладив его по щеке. — Я буду на твоей стороне.       ХэллМэри была Мари, и она знала всё. Когда Биба попытался убежать прочь, та вдохнула воздух сквозь гниющий рот, вихрём заперев его внутри себя. Её внутренности были глубочайшим и темнейшим местом в душе Мари — местом за бездной, прямо под подвалом ада. Его крики эхом рикошетили по стенам, пока он падал по пещерам, и каждый удар о её выскобленные внутренности отнимал у него очередной кусочек знания. Он наколдовал это «что если», и присутствие Мари вдохнуло жизнь в придуманную реальность — а значит, где-то там всегда будет версия Санни, с которой это произошло.       Непростительно. В наказание за грех полагается смерть. ***       И так начался пусть Мари к прощению Санни.       Это не произошло мгновенно. Мари не могла заставить себя посмотреть на ступеньки, пианино и даже на руки Санни. Только спустя год она смогла произнести имя Бэзила. Клятвенное молчание матери всё ещё казалось ей предательством, и в душе жило подозрение, что это чувство не уйдет. Санни забыл про скрипку, и Мари позволила ему.       ХэллМэри была Мари, и она получила каждый кусочек знания, которого Биба лишился.       Это было правдой, что жизнь Санни оказалась бы слишком короткой и жестокой, вылези правда наружу слишком рано… но то, чему Мари позволила случится взамен, открыло дороги: бесконечные тропы, настолько бесчисленные, как звёзды на небе.       Его шестнадцатый день рождения всегда был переломной точкой. Но когда Мари захотелось заглянуть в бездну множества подводных камней, она выбрала не делать этого.       И вместо этого, она подумала:       Если бы Санни разделил свой первый поцелуй с Обри, то это случилось бы под одним из платанов возле убежища её банды. Трава, всё ещё влажная из-за дождя, примялась бы к земле часом раньше. Но если бы это был Бэзил, то это произошло бы в садовой части магазинчика Фикс-Ит под влиянием момента. Потому что Бэзил всегда был влюблён в Санни и никогда не мог насытится тем, насколько идеальным тот был.       Если бы Санни получил свой аттестат, Кел и Хиро могли бы взять его в путешествие, чтобы отпраздновать… каникулы, которым по идее должно длиться лишь летом, растянулись бы от июня до июля следующего года.       Если бы он не получил аттестат, то Обри приехала бы в город, и вместе они бы подали заявку на государственное жильё. В любом случае, чтобы выжить, он подрабатывал бы на случайных работах: у него был бы особый талант находить подработку, потому что он производил впечатление честного и трудолюбивого человека. Мари гордилась бы им, если бы это было единственным его «достижением».       Мари была настолько ослеплена своим разочарованием в посредственном таланте Санни к музыке, что упустила реальный его талант. Её брат не только умел придумывать фантастические вещи, но и воплощать их на холсте. Это была работа его жизни, его единственно истинное призвание: брать кривые кусочки внутри себя и переделывать их в нечто такое, в чём другие люди увидят свою боль. Он умел превращать своё подсознание в зеркало для зрителя, в столкновение невинности с порочностью, с которым каждая живая сущность имела дело в жизни. Это превосходило всё, на что, как считала когда-то Мари, был способен её младший брат.       Мысль о своей семье так пугала Санни, что чаще всего, у него и не появлялась семья: в 99% случаев — может, даже чуть чаще. Но то ли по воле случая, то ли по замыслу, всё ещё существовала горстка исходов, где у него рождался ребёнок. Всегда один. Всегда девочка. И он всегда называл её… называл её…       Из-за этого и из-за всей любви и счастья, которые он принёс людям вокруг себя и миру в целом… как Мари могла не простить Санни? ***       Но Санни не успел бы пережить ничего из этого, до тех пор пока ему не исполнилось бы шестнадцать. И это стало искуплением Мари:       На равнинах чужого Хэдспейса она сидела, прикованная к одеялу для пикника. С закусками, подсказками и ободряющим словом наготове. Она уже бросила Санни к волкам и теперь не могла бросить его снова в неизбежном столкновении с Омори.       Биба ползал у неё под ногами. ХэллМэри ждала своего часа.       Мари всегда будет на его стороне.