Стужа

      Признаться, Итэр из всех стихий, которыми овладел за бесчисленные годы странствий (о, Натлан так и оставался жарко-недосягаемым горным кряжем, а Снежная не подпускала ближе к себе, оградив свои земли метелями, — они не в счёт) больше всего любил стихию ветра. Ветер встретил его первым в этом мире, утирал с щёк слёзы и звал вперёд, в невыносимо синюю даль. Ветер пел ему песни, доносил обрывки старых сказок, трепал концы шарфа, и Итэру порой казалось, что ещё немного — и ветер приласкает его крылья, золотые, огромные, способные преодолевать межзвёздное пространство. Увы, сейчас на спине Путешественника были только два длинных шрама под лопатками — богиня отняла у него не только сестру, но и свободу чистого полёта. Планер был всего лишь имитацией, костылями для калеки, но тем не менее, полёт позволял отвести душу, и поэтому из гор Ли Юэ Итэр не вылезал неделями. Моракс смотрел весьма понимающе, а карта ветров в скалах то и дело менялась — как подозревал Итэр, не без помощи одного барда-пьянчужки, заглядывавшего в Ли Юэ исключительно, абсолютно, определённо только на чашку османтусового вина.       Но отсутствие крыльев не тяготило Итэра так сильно, как одиночество — полное и беспросветное одиночество, похожее на витую спираль Бездны, когда запрокидываешь голову и вместо выхода на волю видишь только ряд ступенек, до головокружения стремящихся ввысь. А вместо чистого синего неба, где есть ветер, клубилась только вязкая и непроглядная темнота. Итэр Бездну ненавидел, искренне и молчаливо, потому что Бездна украла у него сестру, спрятала и глумливо рассмеялась, отказываясь отдавать. Больше Бездны он не любил только ту богиню, что разлучила их с сестрой. Но за прошедшие годы ненависть затихла, как угли, припорошенные пеплом, и никто не видел её — кроме, пожалуй, Дилюка. Он-то знал, что это такое — быть не в ладу с собой настолько, что весь мир выцветает, сузившись только до болезненной фиксации на цели. Но безусловно лучшим другом не стал даже он, замкнутый магнат и хозяин винокурни «Рассвет». Между ними была стена — почти невидимая, призрачная, но непреодолимая. Происхождение.       Итэр был одинок. Абсолютно, даже наличие Паймон, самой лучшей компаньонки, не могло заполнить как следует это глухое тоскливое чувство, возникавшее где-то под ложечкой. Он был бессмертен, мыслил, как бессмертный, привыкший исчислять время десятилетиями и веками, и поэтому не находил достойного отклика среди смертных, живших и сгоравших в мгновение ока. Дилюк был близок к нему по стилю мышления, по нраву — но их разделяло то, что Итэр был бессмертным чужаком, незнакомым с теми принципами Тейвата, которые дети впитывали с молоком матери. И это ощущалось, отчего разговор часто становился натянутым, вымученным и неловким. Спасти такую беседу не удавалось даже болтливому Кэйе, но он, пожалуй, мог хотя бы с поразительным искусством делать вид, что его ничего не беспокоит, всё в порядке… и нет, под ним определённо не горит стул — непрозрачный намёк хозяина «Доли ангелов», что пора б уже платить за выпивку и выметаться.       Единственное место во всём Тейвате, которое Итэр соотносил с собой и где чувствовал себя не так уж и мерзко — это был Драконий хребет. Здесь обитал Альбедо, ещё один почти-чужак, но всё равно более близкий и родной этому миру, чем межзвёздный странник. Но сама заснеженная гора, останки прекрасного сада Сал Виндагнир, руины дворцов — всё было Итэру почти родным. Хребет возвышался меж Ли Юэ, где никогда не бывало снега, только дожди; и Мондштадтом, куда ни один северный ветер не заглядывал стараниями Венти. И снежные горы, над которыми ярко сиял шип Селестии, выглядели абсолютными чужаками, с которыми никто особо и не хотел связываться. Как Итэр. Здесь не было случайных прохожих, сплетничающих зевак, болтливых дураков — и Путешественник чувствовал умиротворение, оставив Паймон где-нибудь в «Хорошем охотнике», а сам отправившись рассматривать древние фрески Сал Виндагнир. Трагедия, случившаяся здесь тысячу лет назад, была Итэру ближе и понятнее, чем вчерашний день. Здесь, среди снегов и руин, было хо-ро-шо. Тоска отпускала на час, два, три — пока кожа на лице не краснела и не начинала шелушиться от пронзительно-ледяного ветра. Потом приходилось или искать себе местечко отогреться, или спускаться в долину, а дурные мысли снова лезли в голову. В этом уравнении «дикое место, плохая погода, бутерброд из рыбы на костре» не хватало какой-то ещё одной переменной, и Итэр себе уже всю голову сломал, пытаясь определить, чего же ему не хватает.       И однажды, забравшись, как дикий зверь, в свою привычную пещеру, Итэр обнаружил, что у него, вообще-то, гости. Рыжая девушка сидела у огня, подкладывая в костёр полешки, заготовленные заранее Итэром, и стругала палочку, чтобы нанизать на неё уже выпотрошенную рыбину. Но самое главное — от неё пахло иным миром, ветром чужих дорог — и Итэр почувствовал ослепляющую надежду, что он, наконец, не одинок.       Элой действительно оказалась чужачкой, как и он сам. Изгнанная и скитающаяся, не нашедшая себе пристанища ни в одном из королевств, она пришла к горам, где никто не жил, в надежде хоть здесь почувствовать себя дома — как рассказывала потом Элой, суша рукавички у костра, её родина была очень похожа на Сал Виндагнир, только ветра ещё холоднее, а зима — безжалостнее. У Итэра эта информация не вызвала удивления — он исходил столько миров, что рассказ лучницы его не поразил. А благодарность, смешанная с пониманием и вспыхнувшая в глазах Элой, грела лучше всякого костра. Да, признал Итэр, задумавшись — это потрясающе, когда тебя понимают. Только вот не будет ли так, что он опять будет понимающим и мудрым не по годам, а в нём будут видеть лишь отдушину, забывая, что он тоже одинокий странник?       Но надо признать, Итэр ошибся. Элой оказалась очень чуткой и внимательной, отшучиваясь, что это всё потому, что она охотница, в таком деле без звериного чутья никак — необычно, по мнению Путешественника, люди такими становились в глубокой старости, да и то не все. А самое главное — она не глядела на него как на чужака. И это было потрясающе, Итэр впервые после пропажи Люмин не чувствовал себя настолько одиноким, будто Сал Виндагнир заковал его в свои льды. Разговоры, сначала скупые, исключительно по делу, от «тебе не дует?» до «будешь мясо с мёдом?» перешли в долгие задушевные беседы, и оба даже не поняли, когда и как это случилось — всё было настолько естественным и привычным, что не отложилось в памяти. Они оба были чужестранцами, скитающимися по миру и не могущими обрести своего места нигде: ни в вольных долинах Мондштадта, ни в скалах Ли Юэ, ни в джунглях и песках Сумеру, ни среди островов Инадзумы, а чего уж говорить про морские равнины Фонтейна, горячие источники Натлана и безграничные степи Снежной? Нет, чужакам не место нигде — неписаный закон бытия. Но Итэр тихо размышлял, что всё-таки, они смогли найти себе пристанище — в душах друг друга.       Века, тысячелетия, миллионы лет — Итэру всё это было привычно, неважно, безразлично. Но Элой — не почти-божество, которое может владеть несколькими стихиями, она всего лишь человек, и её удел — ещё лет восемьдесят, ну может, сто. Рыжие косички поседеют, глаз станет не так уж и остёр, лук придётся отложить… Итэр чувствовал себя бессильным, и тоска глодала его душу — зачем ему вся сила, позволяющая сражаться даже с самыми грозными проявлениями сил иного мира, например, со Всепожирающим Нарвалом? Зачем, если он не может подарить Элой век-другой?       Но охотница, расспросив всё-таки, почему её новый друг так сумрачен, понимающе кивнула — да, у неё нет и двух веков в запасе, но тем ценнее будет каждый миг вместе, не так ли? И пока Итэр хмыкал, соглашаясь, Элой успела уже снять с сушки у костра рукавички, схватить колчан со стрелами и лук, а потом потянула Путешественника за руку, настаивая, что нет ничего лучше хорошей прогулки, когда на душе пасмурно. И вскоре Итэр оказался у свечи Виндагнира, приятно греющей спину, и уже разматывал удочку, чтобы наловить к ужину ледяной колюшки — это была та ещё рыбина, хоть и шипастая и своенравная, но с очень нежным белым мясом. Пришлось признать, что Элой права: прогулка действительно помогла, а уравнение сложилось — к слагаемым «рыбалка», «Драконий Хребет» и «костерок» добавилось последнее, самое важное — «Элой».       Крио — не та стихия, что подвластна Итэру, этого ещё ждать и ждать… даже знающая обо всём Слуга, очи и уши Царицы во всех регионах, затруднялась сказать, когда Путешественнику будет оформлен пропуск в морозные земли Снежной. Поэтому — оставалось только коротать дни в компании Элой среди руин Сал Виндагнир и с наслаждением слушать песни ледяного горного бурана. Но охотница учила Путешественника обращаться со стихией холода с таким упоением, будто ему пора было отправляться в путь уже назавтра. Надо признать, Итэр находил в этом особое умиротворение: сидеть на пеньке, пока на крючок не попадётся колюшка, и слушать, как вдохновенно Элой рассказывает про свою стихию, заключённую в стекляшке Глаза Бога, перемежая байки из лично-охотничьего опыта с рассказами про свой родной мир. Итэр был согласен слушать и про то, как прекрасно северное сияние, переливающееся на тёмном ночном небе; и про то, как загадочно блистает лёд в свете блуждающих лесных огней; и уж тем более про хищных орлов, которых прикармливала Элой когда-то у себя на родине. Может быть, в Снежной тоже есть орлы и тогда Элой могла бы показать ему мастер-класс по приручению и воспитанию прекрасных и гордых птиц?       Охотница с таким восторгом согласилась продолжить вместе с Путешественником его странствие, что Итэру даже стало неудобно. Но Элой так яростно убеждала его, сверкая глазами, что она не будет ныть даже в жаркой пустыне, а потом заразительно смеялась, что Итэр не мог не рассмеяться в ответ. Да, Гея, Великая Мать из чужого мира создала воистину потрясающую дочь — умную, любопытную и сострадательную. А Тейват даровал ей силу крио — чему Итэр, если честно, был удивлён. Наверно, с таким состраданием и энтузиазмом Элой в равной степени подошли бы стихии дендро или пиро. Но нет, каким-то образом на поясе Элой болталась стекляшка, сиявшая чистым холодным светом, синим, как зимнее небо. Крио.       Но ответ на этот вопрос пришёл к Итэру ровно тогда, когда они вместе с Элой спустились в долину Миньюнь, оставляя за спиной Драконий Хребет и окрестности погребённой столицы. Элой потрясающе управлялась со стихией льда, и поэтому она смогла освободить сердце Итэра от морозной клетки, появившейся после скитаний в одиночестве.       Ветвь древа, хранившая своё тепло во льдах Сал Виндагнир, выпустила новый побег, готовящийся цвести, несмотря на весь мороз вокруг — потому что весна, как предсказывала погибшая тысячи лет назад принцесса, пришла.