Часть 1

      — Это платье… — Харухи опустила глаза, не понимая, смущена она, или раздражена. Она нервно осматривала свой, кажущийся ей слишком вульгарным, наряд. Саматоки в темно-синей полурасстегнутой рубашке лишь усмехнулся:       — А как еще ты думала идти на вечеринку гангстеров?       — Почему я вообще должна туда идти… — голос девушки слегка поутих, она вновь поправила юбку платья, розового, блестящего и очень облегающего, и укутала замерзшие плечи в меховую накидку.       — Чтобы все увидели, что ты моя женщина. — Аохицуги набросил на плечи свой пиджак и протянул блондинке руку.       — Девушка, — уже привычно поправила его она. Мужчина, усмехнувшись, согласился:       — Девушка.       За окном уже давно темно, и лишь звезды сияют в безоблачном небе над дивизионом Йокогама. Держась за широкую ладонь Саматоки, низко наклонившегося, почти по-джентльменски, Харухи вышла на улицу, чувствуя легкие порывы солёного ветра, дующего с неспокойного моря.       В помещении — жарко до духоты, и пахнет алкоголем и табаком. Сначала, в знак уважения, подойти и поздороваться с пожилым боссом: то, как перед ними с Саматоки расступались на пути к нему, признаться, девушке нравилось. Хорошо быть женщиной правой руки босса. «Девушкой» — приходится поправлять саму себя. Она слишком привыкла к тому, что этот мужчина — её мужчина — грубый и бесцеремонный.       — Баба у главы такая милашка. — Реплика из толпы, от которой Саматоки заводится с пол оборота и ищет произнесшего её лишь с одной целью: убить. Харухи на это реагировала спокойно — её настолько оскорбило, что плевать, сбросят ли того грубияна с пристани с бетоном на ногах, или доведут до смерти гипнотическим микрофоном. Только вот, настроение у Саматоки теперь испорчено, а вот это явно не к добру.       Злосчастного похабника, избитого до полусмерти, вынесли на улицу, оставляя на паркете дорожку из крови. Саматоки тряхнул кулаками, расслабляя покрасневшие костяшки, и, выхватив у одного нерешительного якудзы протянутый ему бокал коньяка, схватил Харухи за руку, утягивая за собой, подальше от чужих глаз. Девушка чувствовала на себе взгляд босса — он, кажется, улыбался, — но не повернулась. Стыдно.       Бильярдная большая, душная и совершенно пустая. Щелкнул замок — Саматоки не хочет, чтобы их кто-то вдруг прервал, и Харухи с ним солидарна. Людей слишком много. Не будь он сейчас так зол, она бы наверняка отказалась, но как возразить мужчине, который, кажется, взорвется от любого прикосновения?       Его руки грубые, а в легкое прикосновение вложено слишком много силы. Харухи тихо пищит, когда Саматоки бесцеремонно хватает её за бедра и усаживает на бильярдный стол, раздвигая ей ноги и задирая юбку. Дернул бы посильнее, и тонкая ткань наверняка разошлась бы по шву: к мастерству Рамуды у девушки никаких претензий не было, но Саматоки настолько силен, что за целостность платья можно было беспокоиться — такой рывок не выдержат даже самые крепкие нити.       — Пить не будешь? — Взгляд Харухи скользнул по с громким стуком поставленному на зелёное сукно стакану. В ответ девушку лишь чувствительно укусили за шею, оставляя яркий алый след и заставляя зажмуриться. Вот черт, он же её сейчас съест заживо от собственной злости. Дрожащей рукой Харухи приподняла бокал и сделала маленький глоток, жмурясь от терпкой горечи: совсем не вкусно…       Резкий толчок в грудь, и девушка, сидящая на краю, упала прямо на суконное покрытие бильярдного стола. Коньяк разлился, впитался в ткань, в пшеничные полосы девушки с нежно-розовыми прядями, в мех накидки, в шелк платья. Саматоки нетерпеливый и резкий, требующий обратить на него все внимание. В его алых, как кровь, глазах, пылают ярость и желание, его руки изучают тело девушки, оставляя розоватые отметины. Холодные потрескавшиеся губы нежно целуют ножку девушки: Харухи чует подвох, не может дрожащий от ярости Аохицуги быть настолько нежным после того, как бесцеремонно её повалил. У Саматоки «горячая голова», так все время говорит братец Джуто, и девушка с этим согласна. Опасения подтверждаются чувствительным укусом в бедро — ну точно съесть собрался.       Харухи скулит, вызывая у гангстера довольную улыбку — ему нравится заставлять её издавать различные, самые непристойные звуки. Она это знает, поэтому пытается сдержаться, но всякий раз её попытки терпят поражение — в этих властных руках невозможно себя контролировать. Саматоки оттягивает зубами резинку розовых трусиков и с силой дергает — мешаются. Девушка, ахнув от неожиданности, вздрагивает всем телом от тихого хлопка лопнувшей резинки: значит, ехать домой придется без трусов. На покрытие бильярдного стола медленно стекает горячая, слегка мутноватая жидкость, которой Харухи всегда стеснялась, а Аохитсуги, видя, довольно усмехался:       — Течешь, как сучка.       Отвесить бы ему пощечину побольнее, но ведь тогда Саматоки разозлится ещё сильнее, и шансов, что сладкая пытка закончится одним раундом, совсем не останется. Снова весь следующий день она будет лежать в кровати под присмотром ворчащей на своего неугомонного братика Нему и мучиться от боли в пояснице и между ног. Не самое приятное времяпровождение.       Именно по этому вместо того, чтобы ударить Аохитсуги посильнее, она лишь фыркает и отворачивается.       Горячее, влажное прикосновение языком к чувствительной коже половых губ, и ещё одно, более настойчивое, чтобы их раскрыть. С губ Харухи срывается сладкий стон — это настоящая пытка — когда Саматоки, обычно всегда сразу переходящий непосредственно к делу, начинает тянуть с ласками. Он достаточно умелый любовник, а она ещё не привыкла ко всем его приемам. Чувствовать прикосновения его влажного, горячего и мягкого языка приятно до умопомрачения, но, кажется, Харухи просто слишком привыкла, что Аохицуги никогда не медлит слишком сильно: ей уже хочется большего, чем просто прикосновений. Мужчина, судя по всему, думает так же — пряжка ремня звучно бьется об пол, вниз спадают чёрные, выглаженные до идеального состояния брюки, спустя мгновение к ним присоединяются эластичные, обтягивающие трусы — боксеры. Блондинка, красная, отводит глаза — ну нет, смотреть на него обнажённого ниже пояса она пока не привыкла.       Проникновение слишком резкое, до боли, до крика. Харухи выгибается дугой, опирается на бильярдный стол локтями, её ноги обвивают поясницу Саматоки, не позволяя ему отстраниться — пусть больно, ей все равно это нравится. Он уже приучил её к своей бескомпромиссной грубости, заставил привыкнуть к тому, что не бывает нежным. Ей уже и самой нравится пожестче — от ласки быстро становится скучно, неинтересно, она совсем не так возбуждает.       Саматоки не дает ей привыкнуть к ощущению наполненности — движения сразу резкие, быстрые, хаотичные: то он вбивается глубоко, то размашисто, почти во всю длину выходя и вновь заполняя девушку до основания своей плотью. Вязкая горячая влага хлюпает, брызгает на ткань игрового стола и течёт по бедрам. Как грязно…       Но они оба этой грязью наслаждаются. Саматоки во время секса похож на животное, голодного похотливого зверя, упивающегося процессом и ненавидящего малейшее промедление. Это, наверное, заразно — Харухи развязно стонет и, приподнявшись, крепко обнимает мужчину, своего мужчину, за сильную шею.       Стоны громче, движения резче — так пошло и так страстно, что сносит крышу. Аохицуги хочется продолжать, а вот силы блондинки после получаса этой сладкой пытки без возможности передохнуть уже на исходе, и мужчина это чувствует по ослабевшим рукам, по тяжелому, слышит по сбившемуся как после быстрого бега дыханию, видит по рассеянному взгляду помутненных небесно-голубых глаз. Она больше не сможет.       В этот раз они остановятся лишь на одном раунде. Это не рэп-баттл, чтобы биться до полного истощения противника. А продолжить они смогут тогда, когда его хрупкий маленький зайчишка восстановит силы. Дома, с наручниками и расплавленным воском массажных свечей. Аохицуги не даст ей просто так отвертеться — не в его правилах отпускать добычу, не доиграв. Он знает, что блондинка, пусть и поворчит, будет не против.       Возможно, как и сказала Харухи, во всем: в повышенном внимании со стороны всяких отбросов, и в его собственном возбуждении, с самого начала было виновато это чертово платье, загадочно переливающееся розовыми блестками в полумраке бильярдной комнаты.       Это платье… Когда будет время, Саматоки закажет у Рамуды ещё парочку таких.