Глава 7

Гера знавала лётчицу, молодую дерзкую тилинку с тягой к саморазрушению, которая присоединилась к Восстанию не в поисках высоких идеалов, а из глубинного стремления быть частью толпы. Тилинка выросла в секте и соображала достаточно, чтобы сектой её и звать — некие поклонники Силы, заблудшие и обманутые, — но осознание, что она уже подвергалась индоктринации, не мешало ей снова искать того же. Она пришла в пункт вербовки повстанцев, и Гера увидела это в её глазах: девушка не искала цели в жизни, не альтруизм ею двигал. Она искала сродства, того коллективного возбуждения, что фанатики находили в храмах, держась за руки и хором распевая гимны. В этом плане принадлежность к эскадрилье истребителей мало чем отличалась от секты. Вооружённые силы в целом мало чем отличались от секты, но Восстание так и не дало желаемого той тилинке: ему не хватало строгости, системы наказаний и поощрений, на которой она выросла и которой продолжала жаждать. «Она была бы счастливее у имперцев, — думала Гера, — если бы могла выдержать их рабочий темп». Когда-то Гера высматривала в лице Кэнана признаки такого же уклона в фанатизм. Она слушала, как он рассказывал о своём прошлом, и порою её посещало беспокойство — не из-за пережитых им трагедий. Мантры джедаев, ритуалы, скромная униформа из домотканых одежд — его индоктринировали с рождения, бросили в бой прежде, чем он стал подростком. Слишком многое казалось ей знакомым. Он рассказал о своей наставнице и об убивших её клонах, и Геру словно перенесло назад во времени, в детство. В прицеле корабль-грузовик с имперскими симпатизантами на борту; кабина вокруг отдаёт химической вонью гаслого лазерного огня. В мёртвом пространстве парит горелый ботинок, маленький, по ноге шестилетней Гере. Она сидит на посту канонира у отца на коленях. Он дал ей нажать на спуск, будто дарил особый подарок — она тогда так это и восприняла. Когда она нажала, он поцеловал её в макушку, ободряюще, нежно, ласково. Чего ещё можно требовать от отца? «Промывка мозгов», — назвал это Траун, резко и сухо. Гера почувствовала, как её тянет в душе согласиться — слишком хорошо она знала методы идеологической обработки и не могла отрицать, что сама ей подверглась. Когда-то Кэнан впервые рассказал о Депе Биллабе — его глаза светились почтением перед наставницей-героиней. Тот же блеск прежней славы лежал и на губах Геры, когда она упоминала Чама Синдуллу. Они общались с Трауном не первую неделю, и Гера не видела у него признаков той же искры. Пока он не заговорил об Императоре. — Вы с ним встречались? — сдержанно спросила Гера. — Конечно, — Траун сидел рядом с ней на койке — привычка, которая родилась между ними без слов. Руки его покоились на колене, глаза смотрели в дальнюю стену. — Мы встретились лично уже после моего изгнания. Восс Парк… — Не отдавая себе отчёта, он растопырил пальцы, теребя большим металлический ободок на безымянном. — ...представил меня ему. Я основательно продемонстрировал свои тактические способности, убив нескольких подчинённых Парка и пробравшись на борт его корабля. Чем больше он рассказывал о своей жизни, тем меньше уверенности оставалось у Геры. Она почти ничего не знала ни о его изгнании, ни о том, кому он служил, прежде чем был втянут в лоно Империи. Он убивал имперцев — но зачем? — и Император его не казнил? — Это произвело на него впечатление? — в сомнениях Гера искала на его лице ключ к сокрытой им тайне. — Да, и кое-что ещё. У нас был разговор наедине. Мы поняли, что можем многое друг другу предложить. С его стороны ресурсы, с моей тактика. Он запнулся, покосился на неё, быстро окинул взглядом, словно прикидывая, стоит ли говорить дальше. Гера не собиралась спускать его с крючка; она придвинулась ближе, задев его ногу своей. Колебание на лице Трауна испарилось. Прикосновение подействовало так, как и рассчитывала Гера: чуть успокоило его, приободрило, дало понять, что поделиться с ней безопасно — отчасти, по крайней мере. Ей не хотелось признавать, что и сама она почувствовала то же. — Я знаю, как Императора изображают в повстанческой пропаганде, — понимающе сказал Траун. — Дряхлый старик, изуродованный маньяк. Культурный архетип зла — урод с выцветшими глазами под чёрной мантией. — Хочешь сказать, права имперская пропаганда? — спросила Гера, подстраиваясь под Трауна, его тон открытой беседы. — Он добрый пожилой сенатор с огоньком в глазах? — Хочу сказать, — помедлив, произнёс Траун, — есть золотая середина. Император не чудовище, которым его выставляет пропаганда повстанцев. Он может быть грозным и даже жестоким. Может быть своевольным. Но мы с ним... Повисла тишина. Траун шевельнулся и случайно задел ладонью руку Геры — лёгкое прикосновение отдалось жаром в виски, будто бы у неё начиналась мигрень. Его глаза смотрели куда-то вниз, вдаль. — Мы с ним единомышленники, — в конце концов сказал Траун. — Он единственный, кто понимает положение в галактике так же, как я, понимает масштабы угрозы, с которой мы столкнулись, и готов сделать всё, что нужно, чтобы противостоять ей. — Угрозы? — Гера всматривалась в его лицо, стараясь не подать виду, что пульс у неё подскочил. — Ты имеешь в виду Восстание? Он покачал головой, сжав губы. — Восстание — ничто. Отвлекающий манёвр; утечка ресурсов. Опасно будет, если позволить ему загноиться. Гера ждала продолжения, но он молчал. — Тогда что же? Что это за страшная угроза, которая способна оправдать в твоих глазах имперскую агрессию? Её умоляющий тон оставил Трауна безучастным. Он отвернулся к стене, лишая её возможности прочесть что-либо в его лице, и ответил: — Я уже сказал достаточно. Надежда в груди Геры дёрнулась и умерла, превратившись в мерзкую горечь. Она ждала, отчаянно желая от него ответа — пусть хоть придумает что-то, проявит тот интеллект и способность к анализу, что погубили команду «Призрака», — но он, похоже, не хотел самостоятельно мыслить на эту тему и в равной степени не желал позволять ей его вести. Он будто хотел быть обманут и не собирался рассматривать доказательства лжи, хотя его много раз тыкали в них лицом. — Ты правда ему доверяешь? — голос Геры звучал глухо. — Я доверяю ему, — и вот он, тот самый блеск у него в глазах, пусть и не слишком яркий. — Не знаю больше никого в галактике, кто мог бы разработать долгосрочную стратегию, которая нужна нам. О Палпатине можно сказать многое — возможно, всё то, в чём вы его обвиняете. Но он реалист, и он гений, и он обладает властью достичь всех наших целей — всех — ценой наименьшей возможной крови. Он повернулся к ней, говоря, и смотрел в лицо. В его глазах таилась скрытая надежда, словно он думал, что у него есть какой-то шанс убедить её этой пылкой речью. А должен был знать лучше. Если бы Гера наплела ему такой же чуши, ему бы было противно. — Он промыл тебе мозги, — сказала она Трауну его же тоном: сухо, отрывисто. Траун как сидел, так и застыл, полуобернувшись к ней, одна рука меж ними на матрасе, другая для равновесия на краю койки. Его лицо не выражало ровно ничего. — Ты знаешь основы мозгопромывки, — Гера повернулась к стене, не в силах больше на него смотреть. — Ты был в изгнании, Траун. Как долго? Годы, десятки лет? Отрезан от родного мира, ото всех, кого ты знал — более уязвимое состояние трудно вообразить. Ты был одинок, и Император знал это — а ты продемонстрировал ему свою ценность, как нетерпеливый пёс, отчаянно желающий быть принятым, пусть даже только как инструмент. Знаешь, ты ослеплён одиночеством. Вот почему ты меня навещаешь. Одиночество и преданность Императору-манипулятору, который всего лишь хочет тебя использовать как наёмника — против тех, кто должен бы быть твоими... «Друзьями», — едва не сказала она, думая о Сабин и Зебе. «Семьёй», — перед ней встали Кэнан и Эзра. Она проглотила эти слова, отвернулась, моргнув, избрала другое: — ...союзниками. Она видела краем глаза, как Траун сник, прислонился спиной к стене с видом усталым, измученным битвой. Он отвернулся и сидел с пустым лицом, глядя на дверь. — Мне промыли мозги? — склонив голову, ровно вопросил он. — Вы принадлежите к организации, которая умышленно разжигает сильные чувства, используя факты резни и угнетения как инструмент манипуляции вашими солдатами, а затем сливает эти эмоции воедино с абстрактными, невнятными ценностными идеалами — борьба между добром и злом, Восстанием и Империей — чтобы оправдать очернение всех, кто с вами не согласен. Сочетание архаичной религии с актуальной политикой — вот что позволяет повстанцам совершать злодейства против мирных жителей, как это сделала ваша ячейка на лотальском имперском заводе, а генерал Филанс с его людьми на Руне. Гера раздражённо покачала головой; она чуяла, что Траун за ней наблюдает, но отказывалась смотреть ему в глаза. Он ведь и сейчас ожидал, что она поймёт, как прав он был с самого начала, отречётся от своих идеалов и поклянётся в верности. Станет приобретением. И часть её души, часть, которой она не желала в себе признать, ждала от него того же; даже сейчас, глубоко в отчаяньи безнадёжности, теплилось зёрнышко надежды, не желая умирать. Траун встал, молча прошёлся по помещению. Он старался не поворачиваться лицом к Гере, рассматривая вместо этого предметы в камере. В последнее время он делал так чаще и чаще. Отвлекался, отдалялся от неё, приходя к ней же. Как и она, он терял надежду. Сердце Геры болезненно билось в груди. Они оба близки к отчаянию; каждый ищет способ вытащить её отсюда, не принеся в жертву свои идеалы. Но отчаявшимся можно управлять. Её пульс частил; она бросила взгляд на дверь. Охранники стояли к ним спиной, смотрели в коридор. Гера оценивающе покосилась на Трауна. Она видела только острый очерк его скулы и челюсти, мягкие волосы, зачёсанные назад со лба, атлетичное, мускулистое тело под униформой. Даже в таком ракурсе он был красив. На миг она затаила дыхание, прикусила готовые сорваться с языка слова, постаралась спланировать их. Подумай об этом, — сказала она себе. Продумай все варианты. Не действуй без уверенности, что так правильно. Но разум был сосредоточен на действии, на страстном желании спастись, спастись прямо сейчас — и наконец изучить Трауна вблизи, сделать всё то, в чём она до сих пор яростно себе отказывала. — Траун? — сказала она, еле слышно. Он повернулся, глянул на неё через плечо. На миг лицо его стало вовсе не замкнутым — оно было открыто и напряжено. Будто он знал, что она собиралась сказать, но надеялся, что не скажет; будто молча побуждал её избрать другой путь. — Иди сюда, — сказала Гера. Он стоял без движения. В конце концов это Гера к нему подошла, медленно и размеренно. Она дала ему шанс отстраниться, но он не двинулся с места. Смотрел ей в глаза неотрывно, не отвёл взгляда, даже когда она подошла так близко, что ему пришлось склонить голову, глядя на неё сверху вниз. Их бёдра соприкоснулись — лёгкое прикосновение, почти невинное. Она положила руки ему на грудь, почувствовала под мундиром тепло его тела. Мучительно стиснув зубы, Траун наблюдал, как она провела пальцами по его животу и положила их ему на бёдра. Притянула его ближе. Он мог остановить её; он этого не сделал. Следил глазами, как она снова подняла руку, скользнув ладонью по застёжке кителя. Пальцы коснулись его подбородка, и его веки, дрогнув, опустились, но он тут же заставил себя поднять их, вбирая в себя каждое её движение. Он пылал напряжением, но не шелохнулся, когда она коснулась его воротника. Гера встала на цыпочки и прижалась губами к его губам; он не двинулся. Не реагировал. Не подавался ей навстречу и не отстранялся. Она расстегнула ворот кителя, обнажила его горло — и тут его пальцы сомкнулись у неё на запястье, удерживая недвижно. Хватка усилилась; она не могла понять, чего он хотел — то ли притянуть её ближе, то ли оттолкнуть. В итоге он ни того, ни другого не сделал. Он застегнул ворот и ушёл.

---

Той ночью в одиночестве своей каюты Траун открыл бутылку бренди, которую оставил ему гранд-адмирал Син, и уставился в стакан, вспоминая тепло рук Геры. Ему надо было поразмыслить как стратег, для того он и уединился — следовало разобраться с вариантами. Но вместо этого он обнаружил, что мысли вертятся вокруг её прикосновений. Её ладони на его груди, ощутимое сквозь одежду тепло её тела — у него частит сердце, кружится голова, он пытается подавить физические симптомы страсти. Она его действительно хотела. Он видел это у неё в глазах, когда она поманила его, и в языке тела, когда коснулась; в том, как она льнула к нему бёдрами, сначала неосознанно, затем нарочно, чувствуя, что может использовать против него свои собственные желания. Её руки медлили на его теле, хотя для того не было нужды. Ей не было необходимости проводить пальцами по его груди, бёдрам, чтобы достичь своей цели. Она могла соблазнить любого имперского офицера, и не дразня его так искусно. Она дотронулась до его горла тыльной стороной ладони, расстёгивая на нём ворот — глаза прикрыты, зрачки расширены. На лице искренняя страсть. Вот что делало всё это неприемлемым. Траун закрыл глаза, между бровей легла морщина стресса. Нетронутый бренди томился в стакане, чуть не жаля ноздри ароматом. Она искренне его желала, и все же каждое её движение было рассчитано с одной-единственной целью: бегство. Когда он остановил её, схватив за руку, отступил и с бесстрастным лицом застегнул воротник, она отнюдь не выглядела как любовница, которую презрели. На лице у неё была печаль, безнадёжность женщины, знающей о приближении казни. И Траун больше не мог отрицать того же. Он открыл глаза, задумчиво тронул стакан с напитком. Он был самоуверен и просчитался; он слишком многого не мог ей рассказать, а пока Чужаки Издалека остаются тайной, у него нет никакой надежды убедить её сменить сторону. Гера будет казнена, и скоро. Он сделал всё, что мог. Он поднёс край стакана к устам и залпом опрокинул бренди. Вспомнил вкус губ Геры на краю чайной чашки, с примесью рилотских трав, а потом на его губах — мягкий, тёплый, в чём-то знакомый вкус. Тепло её рук у него на груди — бренди теперь, казалось, жёг изнутри. Он знал, что никогда больше не ощутит это тепло — по крайней мере, от рук Геры Синдуллы. Больше он к ней не придёт. Он налил ещё стакан.