~

Пожалуйста, будьте с ним ласковей.       Кто-то наврал, что у ангелов самые красивые лики. Они разнятся чередой масок, углами тел, деликатными выступами костей. Но под рёбрами теплится, озаряет внутренний свет — и они прекрасны.       Любит ли господь их одинаково? Почему такими их сотворил?       Синоним поистине ангельского, вырезанный искусно то ли из глины, то ли из мрамора, Миэль останется прекрасным, даже если выключить внутренний свет. Кудри его — медовый рассвет. Глаза — жидкое солнце. Голос — как песня. Трогателен румянец, когда с ним бывают ласковы. Щемит в груди от улыбки-удара ножа.       — Господь его любит.       — Истинно.       Райский сад больше дома. Больше вечной колыбели, в которую возвращаться, свернуться, заснуть, как ребёнок, больше не открывая глаз. Больше начала и конца.       Самые тёплые, бархатные сны, самые дивные цветы на свете, самые нежные, звонкие ноты. Как свеж вечно весенний воздух, как наполняет лёгкие, проникает в кровь. Какая искренняя любовь. И как даже бликами на воде свет. Так много льётся — на небо, на яркость природы, на непокрытые головы. И как ловят его глазницами и кончиком носа. И на языке он воздушный, как запах вереска.       И этого очарования, этой всепоглощающей божественности до оплетающей сердце тоски сверх меры. Не уместить, не надышаться, не свыкнуться.       Миэль ловит взглядом стайку облаков отрешённо. Безумец, чего смеет желать он в краю неземного блаженства? А скрывается внутри вот что: так глупо, отчаянно не хватает крепких рук, которые удержат, подхватят в нужную минуту, замедлят падение. Позволят — лишь на минуту — быть слабым.       У ангелов — крылья. У них — сила и священное, важное. Им не пристало.       Белые, как на живописных полотнах, перья упруго скользят в воздухе, мягко роняют прозрачные тени. Миэль чувствует надёжные кости. Гладит пальцами ветер. И не хочет рухнуть. Совсем.       Вопросы мироздания поднимаются ежечасно. И ладно с сотворением мира и чудесами аэродинамики. Научные открытия и философские идеи ничего не значат, ни гроша не стоят.       Всего одно. Бог есть… что же?       Ангел соскребает меч, форму небесного воина, нарочитую плавность и свой гордый профиль. Нисходит к смертным. Пейзаж потухает засохшей старой гуашью из дешёвой детской коробки, забытой мальчиком в терракотовом холодном классе изобразительного искусства. Миэль, не жалея, марает ботинки. С прямой спиной исполняет долг.       Здесь, внизу, на дарованной смертным земле, нет ничего божественного. Всё только грязный туман, тошнота, судороги и мокрота.       Непрочные, слабые люди, словно в насмешку, именованные лучшим творением. Их мольбы и проклятия. Вздохи и стоны. Дрожащие пальцы, ком в горле, страдание, горькое, как разнотравье. Ангел тянет к ним ладони, тепло растрескавшейся души предлагает, гладит по волосам ловко.       И боль, чужая, — осколками навылет. Мольбы и проклятья, мольбы и проклятья гвоздями. Смесь карусели и калейдоскопа. И снова рассвет, снова в путь. Снова сжимать своё сердце, выплёскивая состраданье. А оно, эта жалкая мышца, изношенное, до краёв — всепоглощающей жалостью, надломленной чуткостью. Боль человеческая не кончается. Легче не будет.       «Надежда умирает последней». Надежда — лишь слово. Первым раскрошилось, как чёрствый хлеб, впилось в ладони крошками. Давным-давно сгинуло. Или родилось уже мёртвым.       Миэль сжимает губы, не пропуская страждущих. Если бы мог прижать к груди, чтобы забрать их муки, стало бы многим проще. Стало б гораздо спокойнее.       Но страдание, как болезнь, множится. Как по бокалам, по бутылкам разлитое. Десять цистерн — на краю улицы.       И он пьёт до дна.       Люди хнычут, маются в бетонных просторных ящиках. Искры божественного, как в канаве бисер, — сиди, вычищай грубыми пальцами. Оглохшие от тьмы, ослепшие от света, жадно схватывающие ангельское руководство.       Миэль держится твёрдо, ни на что не жалуется. Он должен. Он нужен. Он — солнце. Солнцу нельзя не светить. Оно для того и слеплено, выброшено в реальность. Солнце не создано для желаний.       А люди вцепляются в руки. Дай волю — вгрызутся ногтями. Сцедят святую кровь до последней капли. Вылакают всё, что он может отдать, залижут ранки острыми языками, сдавят шею.       И никто не спросит, не больно ли ангелу. Как выносить ему всю печаль мира?       Никто не подумает. Никто не поверит.       Миэль — тёплое, твёрдое, крепкое. Нежное, как нить шелкопряда. Он ленивая, всепоглощающая трепетность рассвета и утонувшие в воде звёзды. «Я люблю тебя» без «Я тебя тоже». Он сталь и надёжность плеч. Странно знакомое убежище.       Ангел знает, прекрасно помнит своё место. И не думает рухнуть. Но беспросветно падает, падает, падает.       Встречает холодный пол. Разбивает о землю колени. Вцепляется в траву руками. Сжимает зубы почти диким зверем.       Содрогается от рыданий. Задыхается без слёз. Вся вода пару столетий назад выплакана, золото никак не прольётся сквозь склеру. Пересохли губы, и глаза горят кровью — яркие ручейки.       Ангел плачет долго, пока есть силы. Потом опускается тяжёлым мешком к стене, бьётся неловко лопатками. Руки липкие, в рубашке мокро, ресницы слиплись противной коркой.       Корчится. Не понимает. Бог есть любовь?       Небо сворачивается грозой и бьёт по затылку каплями. Запах молний. Во рту осточертевший, ужасный, железистый привкус. Ангел сгибается, прощается с содержимым желудка и глотает дождь. Смеётся, закрыв лицо руками.       Ангел бьётся о камни. Злится в пасмурном дне, полном холода. Устремляется в небо, со всех сил напрягая крылья.       Он стрела, прорезающая лучами. Он маленькое, он тонкое. Кричит, впиваясь ногтями в ладони. Просит. Сверкает глазницами, простирая кисти.       — Я зову тебя, Господи! Я молю о твоей любви!       Внизу гремит и змеится своим собственным пульсом. За спиной разверзается грозный купол неба. Грузный, давящий на плечи. Затопленный почернелой синью.       Миэль глядит на творца робко, в полупоклоне сминаясь. Чувствует торжественность. Дрожа губами, без звука повторяет смирно.       И бог ему отвечает просто, встряхивая облака настырно:       — Бог есть страдание, сын мой.       И переламывает ангелу крылья.