last words of a shooting star / part 1

      Нос щекочет запах мясной похлебки. Мама хлопочет у печи. Дария накрывает на стол. Диана расставляет ложки и вилки у каждой тарелки. Дима спит, а Даниил агукает в колыбели.              Дом наполняет тепло. Не то, которое дарит пламя, а то, что наступает только тогда, когда у двери стоят мокрые охотничье сапоги, между шкафами поблескивает разряженное ружье и, перекинутой через стул, висит и сушится потрепанная дубленка.              Папа наконец-то возвращается после особо долгой лесной вылазки. Усталый, но довольный, с лунками чужой крови под ногтями и санями, тяжелыми от дичи. И с подарками, конечно. Матери — янтарь, где навечно застряла оса, Дар — хрустальные осколки, которыми она украсит перчатки, а Ди — волчьи клыки.              Только Демьян прячется на печи, листая церковный сборник. Он недовольно морщит нос и отодвигает от себя грубый хлопковый мешок, пока он не падает на пыльный пол.              Отец расстроенно вздыхает. Он вырезал из медвежьей кости игрушки, три крошечные фигурки Фатуи, но Демьян явственно показывает, что уже слишком взрослый — он читает и пишет, и детскими забавами уже не интересуется. Особенно теми, что предлагает неотесанный, неграмотный папа, который знает только один язык — смерти.              Дар говорит, что Демьян стесняется того, кем является отец. Диана не понимает — он же лучший охотник деревни. Она трепетно и нежно обожает короткие недели, что папа проводит не с волками, а в поселение. Будто тень, повторяет каждый мужской шаг и запоминает каждое слово. Мечтает, что еще немного и он покажет, как держать ружье. Даже если мама не одобрит.              — Охотник, — неожиданно доносится тихий шепот; Диана и отец синхронно смотрят на крохотное и единственное окно землянки. Никто другой даже не вздрагивает, и на миг кажется, что это лишь вздох метели.              Но голос отчетливо повторяется. Трижды он зовет, и трижды не получает ответ.              Когда отец замечает, что она тоже обернулась на звук, он кривится, как от боли, и забирает к себе на руки. Он пахнет лесными ароматами, но не так, как другие охотники. Они воняют запахами крови.              — Волчонок, — улыбается папа. — Не переживай. Это конец только тогда, когда зима позовет тебя по имени. Так что запомни первое охотничье правило: не позволяй полярной ночи узнать, как тебя зовут.              Диана внимательно кивает.              Каждое слово — навечно в памяти, и поэтому она хорошо запоминает момент, когда сказка обращается в печальную явь; когда отец встает, медленно собирается и уходит, чтобы не вернуться. Он оставляет по себе только ружье, которое она находит у ели. Кажется у той же, у которой он, еще не отец, а лишь мальчик, когда-то подбирает дедовский кинжал.              Это традиция. И Диана следующая, если, конечно, не заставит голос заткнуться.       …              Летний особняк скрывается за утесами. Пляж исчезает тоже, как и океан, и в груди опять болит. Тепло стремительно закончилось, так и не начавшись, и потому Доктор возвращается на север, в поместье, где он экспериментирует над чудовищными гулями и кошмарными тварями. Диана, конечно, следует тоже. В дом, которого уже нет.              Но до этого — Очаг. Место, про которое девушка не слышала и которое мужчина, кажется, совершенно не желает видеть. Поэтому он, наверное, позволяет задержаться: попрощаться со слугами, спуститься на песчаный берег и проверить конюшни. И уже, когда карета почти тронулась, лично перепроверяет, закрепили ли надежно сумки с сундуками и не забыли ли обед. Глупые, пустые мелочи; они едут в дом, наполненный вещами, через оживленные дороги.              Наверное, Дотторе просто ненавидит место, куда они направляются. Как и многие вещи; практически все, кроме Панталоне, хорошего виски и, кажется, Ди.              — Зачем? — чуждо звучит собственный голос.              Доктор ничего не уточняет — он и так понимает вопрос.              — Дружественный визит, — кривит рот оскал. Мужчина, наверное, ждет очередной грубой ремарки про то, какой он одинокий.              В мысли девушки заползает другое, опасное подозрение.              — Это настоящий ты или отголосок? Сегмент? — спрашивает Диана, потому что боится не заметить подвох.              Даже если все подделки были уничтожены, Доктор врет так же легко, как дышит. Даже если охотница лично и бесчисленно много спускала курок, кто знает, сколько раз в действительности он клонировал себя?              Что, если Дотторе, которому она служит, сегмент тоже? Он говорит, что второй по важности человек в Фатуи, так что тогда делает то в северной, то в южной глуши? Может, настоящий Доктор не покидает столичный город уже веками, а она, дура, продала себя тени?              Тревога распаляет пожар в груди и девушка еле сдерживается, чтобы не грызть ногти.              — В плоти и крови, — улыбается Дотторе так, чтобы улыбка выглядывала из-под маски.              Но этого недостаточно, и мужчина снимает вороний лик. Маска отправляется на противоположное сидение, на которое он и Диана закидывают ноги.              — Поэтому я и взял тебя. Чтобы не умереть от скуки.              Он протягивает ладонь, где белеет маленький шрам; доказательство подлинности, который оставил неправильно взведенный курок выхваченной винтовки. Диана не понимает, как это произошло, но особо не размышляет — надеется стереть из памяти, во что переросла крайняя ссора.              — Что это за место, Очаг? — спрашивает охотница.              Любопытство не порок, и она знает, как Доктор обожает собственный голос.              Пусть говорит, пока не охрипнет. Может, когда-нибудь даже онемеет.              — Детский приют Фатуи, — довольный, что Диана задала вопрос, поясняет мужчина. — Один из. Напрасная благотворительность, которой заведует четвертая Предвестница. Удивительно наглая и живучая погань. Зовет себя “отец”. Она не из Снежной.              Это звучит, как оскорбление, и девушка удивленно кривит брови.              — Лучше бы дети, конечно, становились экспериментами, — хмыкает Диана. — И ты тоже не из Снежной.              — Прекрасная идея. Так с некоторыми и случается, — смеется мужчина. — И откуда я? Как тебе кажется?              Доктор часто спрашивает ребяческие вещи, потому что так хотя бы на миг он — все, про что Диана думает.       И лишь потому что в покорности скрывается спокойствие, девушка заглядывает в мужское лицо.              Зандик красивый, даже с глазами красными, как кровь. Она опускает поцелуй на крючковатый нос, неизменно теплый под губами, но Дотторе не принимает нежность за ответ.       А жаль.              Зацелованный темными веснушками, он выглядит как иностранец. Даже спустя вечность жизни в холодной пустоши, белоснежные пряди все еще непослушно вьются, а зрачки отливают топазами.              — Где-то, где не бывает холодно, — задумчиво тянет девушка. — Тебя любили солнечные лучи. Баюкали, как меня вьюга. Целовали, как меня кусала метель.              Мужская улыбка гаснет.              Может, потому что охотница угадала.       Он перенял жестокий нрав заснеженной земли, но Диана все равно чувствует, сколько раз он просыпался, чтобы взглянуть на рассвет и сколько раз не ложился, чтобы встретить закат. Зандик любил тепло.              А может, потому что в гениальный рассудок просто заползла очередная больная мысль, и в действительно девушка не сказала ничего дельного.              Угадать невозможно, и поэтому Диана спрашивает:              — А Чайлд тоже получил приглашение в Очаг?              Дотторе хмурится.              — Вероятно, — скалится Доктор. Он молчит некоторое время; забавно видеть, как он собирается с мыслями: — Я позволяю это общение только потому ч…              — Я не принадлежу тебе, — напоминает Диана и переводит взгляд в окно. Осенний лес неприятно желтый. Она привыкла к тому, что ели не меняют цвет.              “Я не принадлежу тебе”... Но они держатся за руки, и Дотторе лениво выводит круги по ладони девушки, даже сняв перчатки; а она полулежит, облокотившись ему на грудь, и играет с пряжками его накидки. Они делят одно дыхание; каждое острое слово перетекает из-под маски в девичьи уста и наоборот.              — Пока что, — самодовольно хмыкает мужчина, и накрывает рот злыми, голодными поцелуями. Диана не отвечает; не шевелится, не закрывает глаза. Лишь ждет.              Нужда извращает и уродует; охотница знает, как выглядит голод, потому что она — живое воплощение жадной судороги, тянущей кишки, и больной истомы, от которой опухает живот.              Только Диана уже давно наелась — может быть, еще в прошлой жизни.              От перенасыщения тошнит.              Он стонет тихое «пожалуйста» прямо в уста, но она сохраняет неподвижность. В смиренность нет страсти, как и в покорности любви; ничего, чего Доктор неожиданно осознал, что желает.              Еще недавно не двигаться и не сопротивляться было достаточно.       Еще недавно и ставни оставались открытыми — и когда он заканчивал, он одевался и уходил, а она поворачивалась на живот и засыпала.              Но время течет, и что-то медленно, но неизбежно меняется.              Доктор остается: валится на грудь и осыпает тело поцелуями. Доктор притягивает к себе и обнимает: не дает подняться с кровати, когда колокол зовет на ужин, и заставляет пропускать тренировки. Доктор спрашивает, все ли понравилось: до того, как пойти на второй и третий заход.       И секс — уже не просто удобство; уже не просто новая обязанность помимо того, чтобы охотиться за экспериментами.              Доктор плотно закрывает тяжелые занавеси и зажигает ароматные свечи, протягивая бокал виски. Заказывает любимый ужин, даже если ненавидит дичь. Играет с прядями, держит за ладонь и гладит между лопатками. Спрашивает, как прошел день, и внимательно слушает.              Старается между разведенными ногами и не останавливается, пока не слышит правдивый, настоящий стон.              Дарит подарки — и даже пишет письмо Дар, подставляя себя и Фатуи.              Молится, просит, унижается; а Диана не знает почему. Может, она наконец-то доказала собственное превосходство, а может Доктор вкусил плод ревности.              Дотторе говорит, что желает дитя. Она молчит про то, что не кровоточит ни с полными, ни с новыми лунами, сколько бы не ела и сколько бы не спала.       А еще догадывается, что сын или дочь всего лишь очередной эксперимент. Или новая попытка извиниться за то, что украла лавина.              — Зандик, — вздыхает девушка тихо, когда он на миг останавливается, чтобы вздохнуть.              Мужчина внимательно внемлет, заглядывая в глаза, и Ди в жизни не знала такой нежности. Даже не страсти — это уже не похоть, с которой он голодно смотрел, когда только они познакомились.       Что-то другое. Более опасное.              Она думает, что сказать, — может, выдохнуть лживое признание в любви, — когда слышит голос, который позабыла.              Охотник… охотник… охотник…              Под бушлат забираются мурашки, и когда она моргает, то видит лес волчьими глазами.              Но что-то, свесившись с ветки, смотрит в ответ.       Вечное и голодное.              Зов витико… Девушка полагала, что время еще не пришло — и не скоро наступит. Но….              — Мне холодно, — вздрагивает Диана. Она боится, и потому она сжимает мужскую ладонь, и потому она увлекает Дотторе на себя.              Доктор не даст ничему случится. Доктор отвлечет от паники, разгорающейся в груди.              И в первый раз за очень долгие недели, Диана не мечтает про лес, когда его язык проникает между зубами. Она не думает про заряженное ружье, лежащее под сидениями, когда его рука осторожно расстегивает бушлат и сжимает грудь. Она не слышит треклятый шепот, царапающийся в окно, когда он бережно прикусывает место, где бешено колотиться пульс.              Охотник… охотник… охотник…              Чужие губы мягко находят ухо, и голос, до того командующий и властный, всезнающий, превращается в мурчание.              — Ди? — отзывается Доктор. — Что не так?              Жалко, жалостливо, жадно. Он медленно отстраняется, утирая подбородок пальцами, и хватает за запястье. Считает сердцебиение.              Охотник… охотник… охотник…              И если закрыть глаза, то голос обрастает кровожадными глазами, клыкастыми челюстями и бритвенными когтями: голос следует за волками, а волки — за Ди, и она боится, что еще миг и они поравняются.              Но волки наконец замечают чужое присутствие и поднимают лай.       Существо ныряет под спутанные корни. Скрывается, удивленное тому, что было замечено.              Зов затихает, чтобы усилиться для того, как прозвучит в следующий раз.              Диана так надеялась еще хотя бы на десятилетие, свободное от проклятие. Но дед ушел в пятьдесят три, отец в сорок три, и она, видимо, будет призванной в двадцать три.              Дерьмо.              — Я напугал тебя? — задает Доктор справедливый вопрос; еще миг назад он был самый страшный монстр в жизни девушки. Он хватает за подбородок, заставляя отвести взгляд от лесной чащи.              Она благодарна за это, потому что тело не слушается. Если бы карета не двигалась так быстро, Диана бы дернула дверь, вывались в пыль и побежала, чтобы ответить на зов.              Как отец терпел это? Долгие, долгие годы?              — Нет, — выдыхает она и прижимается к мужской груди. Дотторе издает удивленный звук, но притягивает к себе на колени; кладет острый подбородок на затылок и мягко гладит между позвонками.              Диана всхлипывает.       Не от жалости к себе, а от осознание, через что прошел отец.