last words of a shooting star / part 7

      Еще очень давно, когда Диана в первый раз надела платье, Доктор удивленно сказал, что ожидал протест или яростное сопротивление. Охотница в ответ пожала плечами; она не видела в женственности преступление. Маленькой, она смотрела как Дария расшивает платки и перчатки лентами, и завистливо вздыхала. Но после красота еще годами была неважной, даже бесполезной, когда перед глазами темнело от голодной судороги; но сытая жизнь подарила не только безопасность, но и возможность выбирать: ткани, серьги и запахи.              Шкатулка блестит бриллиантами; Доктор требует, чтобы она надела рубиновое колье.       Диана не противится; собака редко выбирает цвет цепи.              Зал, где проходит ужин, полнится людьми.       Старшие дети и преподаватели. Арлекино. Чайлд.              Демьян. Он гладко побрился, от чего помолодел; но глаза все равно красные, полные усталости. Кажется, он давно не спал.              Брат не выдерживает взгляд и отворачивается. Диана тоже делает вид, будто они чужие люди, ведь так оно и есть.              Доктор отходит, чтобы взять вино. Он не теряется за нарядными декорациями, даже если каждая колонна увешена тяжелыми корзинами с последними осенними цветами. Охотница следит, как он движется; как расступается толпа, боясь даже тени, которую мужчина отбрасывает. Он противоположность жизни, и люди ощущают это, инстинктивно пошатываясь.       Доктор говорит, что так было ровно столько, сколько он помнит; еще даже до того, как он стал Иль Дотторе. Поэтому он вряд ли вернется в родное поселение, несмотря на то, что прошло уже не одно столетие.       А еще что Зандик это ругательство.              Диана не спрашивает, как так вышло. За красными глазами скрывается столько всего, что она догадывается — Доктор не помнит собственного имени.              Часовая башня пробивает девятый час.              Кто-то говорит, что это не просто ужин, а празднование в честь равноденствия. Диана не понимает про что речь.       Она растерянно хлопает глазами; немного пьяная, потому что служанка предложила коньяк, чтобы хозяйка согрелась, и потому что она не отказалась — так сильно дрожала.              Дотторе выпил тоже, но он даже не скривился, когда делала глоток — осушил стакан, который Диана не осилила, в одно уверенное движение.              — Когда день и ночь одинаковые по времени, — услужливо подсказывает Тарталья и наклоняется, чтобы прошептать жаркий комплимент: — Ты выглядишь великолепно.              Девушка разглаживает пояс черной юбки и довольно улыбается.              Платье шелковое, собранное в причудливые складки, создающие мягкий силуэт. Непослушные пряди прически собраны в гладкий пучок; и ровная поверхность укладки украшена блестящими полудрагоценными камнями, от которых голова напоминает звездное небо.              Чайлд делает жадный вдох до того, как отстранится; Диана знает, что пахнет как ваниль.              — Как и ты, — отзывается охотница. — Заметь, хозяин не приковал меня к себе.              — Да, но все равно оставил мне послание, — вздыхает Чайлд, указывая на засос, виднеющийся между крупными рубинами.              Юноша вытягивает ладонь, чтобы поправить украшение, но замирает.       Боится дотронутся — боится, что прикосновение обратится в касание, которое не получится разорвать без боли. Душевной — или физической, если Доктор заметит.              Диана одними губами шепчет, что не стоит.              В разговор вторгается женский голос.              — Слуги едят со слугами. Собаки — с собаками. Показать тебе, где находится псарня? — любезно предлагает Арлекино, на которой строгое алое платье; закрытое, будто броня, и украшенное звеньями из-под бронзовой кольчуги.              Диана морщит нос и отступает на шаг.       Не служанка, но и не госпожа, она не знает, к кому относится.              — Диана не выбирала, кому служить, — заступается Тарталья. Он обаятельно улыбается, известный дамский угодник, и Наставница немного расслабляет брови. — Это же праздник, Арлекино. И Диана выглядит как леди, разве нет? Пусть остается.              Женщина смотрит неодобрительно, но медленно кивает.              — Господин Дотторе даже научил меня пользоваться столовыми приборами, — устало добавляет Диана и улыбается, не скалится.              Унижение уже привычно; в покорности кроется спасение.       Но в груди болит, и девушка глазами находит окно. Лес горит желтыми и оранжевыми верхушками. Не сосновый бор… Еще немного, обещает себе Диана. Три недели, и прольется кровь, окрашивая снег в причудливые краски.       Терпение, терпение, терпение; скоро она на месяц исчезнет между заснеженными склонами, возвращаясь в северное поместье лишь для того, чтобы зарядить ружье. И никакого Дотторе, только охота.              Мысль успокаивает, даже если зов скребется между мыслями. Отец еще годами охотился — и она тоже справится.              А Наставница отходит, щелкая каблуками; Демьян выныривает из тени и протягивает Арлекино вино. Она берет бокал, даже не опуская взгляд, и заметно, что это уже привычка.       Диана не сдерживает тихий смешок.       Лицемер.              — Это брат, про которого ты говорила? — замечает Тарталья.              — Демьян, — кивает охотница.              Разговор не клеится; печаль шкребет горло.       Диана не знает, что еще сказать. Чайлд тоже молчит. Голубые глаза внимательно изучают платье, пока девушка не запахивается в шаль.              Хочется в кровать, чтобы заползти под одеяло.              Охотник… Охотник… Охотник…              Конечно. Не стоило смотреть на лес.              Колокольный звон приглашает за стол.              …              Стол провисает под блюдами. Опускаясь на стул, который так любезно отодвигает Чайлд, Диана боится, что Арлекино не закончила с шутками. Но перед глазами тарелка, а не собачья миски, и охотница расслабляет плечи. Она предполагает, что тогда бы разрыдалась.              Лес дышит на ухо, и каждая капля осознанности уходит, чтобы не ответить — не шагнуть в распахнутое, будто бы специально, окно. Голова болит; даже немного кружится. Но Диана держит веки открытыми.       Она догадывается, что увидит волчьими глазами. Кого.              Зов так близко, что нос щекочет зловонное дыхание из клыкастой пасти.              Охотник… Охотник… Охотник… Охотник… Охотник… Охотник…              Слуги сервируют стол и подают первое блюдо. Диана наблюдает за слаженными движений через размытый туман; люди двигаются то невероятно медленно, то так быстро, что превращаются в блик между ресницами.              Живот мучает голодный спазм. Но вилка замирает в ладони и Диана осознает, что не может пошевелиться. Только глазами — и она испуганно переводит взгляд на Дотторе.              Арлекино умеет замораживать время и, кажется, это был не миф.              — Перри, прекрати, — отвлеченно произносит Доктор. Он разбирает салат; зелень в один край тарелки и овощи в другой, мясо в третий, а семечки — в четвертый.       Странная привычка, но мужчина неизменно поступает так, когда пробует новое блюдо.              — Существует естественный порядок, Иль Дотторе, — усмехается Наставница.              И если бы сознание не заполнял страх, Диана, наверное, даже бы поняла, на что она намекает. Но руки дрожат, и она не знает, отчего: от того, как впивается в грудь взгляд Арлекино, или от того, как ударяется зов о виски.              Охотник… Охотник… Охотник…              — Так же, как и иерархия, — мужчина по-птичьи склоняет подбородок. Он говорит спокойно, но помещение наполняет могильный холод.       Чайлд громко закашливается.              Оцепенение отступает, и Диана наконец пробует салат. Он отвратительный на вкус и холодный. Прямо как Очаг, каждый кирпич и камень.       Девушка понимает, почему Дотторе ненавидит это место.              Зал, даже нарядный, даже украшенный цветами и отапливаемый тремя каминами, ощущается, как склеп. И дети слишком чистые, слишком вежливые, и свет пламени слишком тусклый, слишком спокойный.              Как же болит голова… Девушка утирает рот о край салфетки.              Демьян, сидящий напротив, грустно улыбается.              — Предвестник, которого ты выбрала, не самый лучший вариант, — тихо произносит брат так, чтобы не услышали другие.       Охотница замечает, что старательно он выбирает мясо, отодвигая на край тарелки. Вилки, которые Демьян заносит в рот, наполняет только зелень и это странно.              Охотник… Охотник… Охотник… Охотник… Охотник… Охотник…              — Это был не выбор. У меня не было такой роскоши, как у тебя, — шипит девушка. Она впивается пальцами в скатерть; костяшки белеют.       Желание обернуться на окно такое же, как желание дышать; заменяет естество и заполняет существование.              Привкус собственной крови греет язык.       Страдал ли папа так же?              — Можно было не заявляться в поместье, — усмехается Демьян в бокал. — Не предлагать себя в услужение и уж точно не раздвигать ноги.              Еще один…       Каждый без устали напоминает, что это ошибка, будь то прислуга, другие Предвестники и даже рядовой Фатуи. Девушка и так прекрасно это знает. Она устала.       Так смертельно устала, что еще миг и поднимется на ноги, чтобы опуститься на четвереньки и по-волчьи завыть.              Лес зовет, лес поет; и лес Диана хотя бы желает в ответ.              Быть погребенной под листьями… Пустить корни в тысячелетние ели…       Нет. Еще рано.              — Я не любовница Дотторе, — врет Диана без запинки.              — Как тебе угодно, охотница, — насмехается брат.              Девушка засматривается на столовый нож, но вместо того, чтобы проливать кровь, она встает и обходит стол. Тяжелый взгляд Арлекино отслеживает каждый шаг, но не впивается в плоть; позволяет опуститься на корточки возле Дотторе.       Доктор наклоняется, подставляя ухо. Девушка ощущает себя глупо.              — Мне плохо.              Желание касаться — слабость, но она упирает лоб в плечо Дотторе. Он вздрагивает, и вряд ли от неожиданности.       Мужская ладонь ныряет под полупрозрачную шаль, чтобы сжать запястье; чтобы поправить перстень; чтобы подцепить пальцами браслет и утянуть себе в карман.              Спустя только мгновение Диана осознает, что это не жест нежности; Дотторе считает пульс.              — Прости меня, — шепчет охотница. Она не знает, за что извиняется; может, за грядущую смерть.              Доктор кивает, хмуря белоснежные брови. Диана ожидает допрос, но мужчина протягивает ключи от спальни.              — Отдохни. Я разбужу тебя, как приду, — вздыхает мужчина. — У тебя жар.              Девушка не противится. Если Дотторе думает, что это простуда, то пусть так и будет. Лишь бы уйти, скрыться за двери спальни и наконец разрыдаться. Глаза блестят слезами, уже готовыми пролиться.              Ноги плохо слушаются. Но перед глазами уже открывается спасительный коридор… когда в затылок особенно зло ударяет зов. Сила, с которой это происходит, заставляет пошатнуться.              Охотник!              Порыв метели закрывает окно в один громкий хлопок. Девушка впивается пальцами в дверной косяк, чтобы сохранить равновесие. И пока она оборачивается на невидимый крик, другие гости глазеют на захлопнувшиеся ставни.       Один лишь Демьян рассматривает собственные ладони.