real man

Раскопанная деревня полнится людьми — немногими выжившими старожилами и многочисленными переселенцами. Наивные придурки; интересно, что пообещали Фатуи, чтобы люди переехали в заснеженные, пустынные земли? Деньги, которые в глуши не на что тратить? Люди про это, конечно, еще не ведают. Как и про голод, который обязательно наступит. Холодный ветер щекочет щеки. Диана спрыгивает с лошади и привычными движениями меняет варежки на перчатки. Что новые жители деревни, что старые — все обходят курган, где когда-то стояла землянка. Диана сидит у входной двери. Перебирает коробки с игрушками и вещами, которые слуги еще не перенесли в поместье. Недалеко копошится подросший щенок борзой, очередной подарок Дотторе. Такой же бесполезный, как и другие; она охотится с волками, а не собаками. — Диана! — то и дело ударяют в затылок смутно знакомые голоса. — Ты вернулась! Призраки прошлой жизни… видевшие, как она росла, и желающие узнать, в кого она выросла. Диана уже не угловатый, неловкий подросток, и восторженные реплики про это каждый раз одинаковые — ты так похорошела, ты так расцвела, ты так окрепла. Впрочем, бывшие соседи говорят уже про другое, когда она поднимается на ноги. Они счастливо открывают руки, предлагая объятия, и захлебываются поздравлениями. Девушка неизменно не отвечает, и люди уходят. Но некоторые старухи подходят, тянут за щеки и говорят, что она молодец; указывают крючковатыми пальцами на топорщащийся полушубок и спрашивают, ну неужели это норка? Диана нехотя кивает. Тетушка Рита не отстает: — Ты прислуживала в поместье прошлой зимой, но Петр устроился в особняк и не видел тебя среди прислуги, — старческий голос режет слух. Девушка вздыхает. Она складывает ладони на выпирающий живот и считает до десяти, чтобы успокоиться. — Я не прислуга. Женщина не понимает. Она моргает седыми ресницами и Диана задумывается, какой бы старуха была на вкус. Другая тетушка, имя которой из памяти давно выкорчевало время, наклоняется и шепчет Рите что-то, что наверняка рифмуется с «хозяйская любовница». — Я очень за тебя радуюсь, Дианочка. И мне жаль, что так вышло, — вздыхает старушка, указывая на дверь пустой землянки. — Но жизнь продолжается. Поздравляю тебя. Какой срок? Это уже привычный диалог; последние тридцать три недели это все про что спрашивают люди. Диана не знает, не разучилась ли поддерживать диалог о чем-то кроме собственной беременности. Даже Чайлд; когда он наконец-то приехал, округлившийся живот было единственное, про что он поинтересовался до того, как исчезнуть. Он не пробыл в поместье даже час. — Восьмой месяц. Повитуха говорит, что двойня, — заученно улыбается девушка. Диана надеется, что дети родятся изуродованными — полуволками-полулюдьми в шерсти и с вывернутыми органами; она мечтает, что они задохнутся в крови еще до того, как откроют клыкастые пасти, чтобы испустить первый крик. Но доктор, — не Доктор, а настоящий столичный врач, — обещает, что это здоровые крепкие дети, мальчик и девочка. Увы и ах. — Тебе скоро рожать, и муж позволяет тебе кататься на лошади? — возмущается старуха. Тетушка протягивает ладонь, чтобы потрогать живот, но Диана отшатывается. Она не понимает, почему люди так делают, и ненавидит каждое прикосновение, от которого не удается ускользнуть. Исключение только руки Дотторе; и лишь потому что дети, чувствуя холод смерти через плоть матери, замирают. Когда они наконец перестают пинаться, — биться о печень, о кишки, о почки и о правое легкое, — девушка чувствует облегчение. А Доктор только обижается, что так и не ощутил, как толкаются дети. Диана шутит, что может просто замахнуться. Он отвечает, что пока она не держит ружье, он не боится. — Я незамужняя, тетушка. Лицо старухи кривит отвращение, и уже она отступает на шаг. — Я боюсь предположить, кто отец. — Медведь. Волк. Лось, — подсказывает Диана. Она неожиданно вспоминает, как Рита пускала слухи, будто бы она не человек — или будто бы она была рожденной не от матери, а волками подброшенной под дверь землянки. Старухи дарят на прощание старое деревенское проклятие про ненасытный голод и наконец-то удаляются. А церковь пробивает полдень. Пора возвращаться в особняк. … Конюх подставляет под ноги невысокий табурет, чтобы она спешилась. Он тоже говорит, что пора поменять седло на каретный экипаж и тоже просит потрогать живот. Но делает это осторожно, словами, а не жестами; и девушка еще помнит, как они были равными и делили один этаж поместья. Диана уступает, распахивая полушубок. Он старый мужчина с грустными глазами, и она видела, как он вырезал из кожи крошечное седло как только узнал, что один близнец — точно мальчик. Прислуга — обычные люди, даже если служат человеческой подоби витико. — Спасибо, госпожа, — низко кланяется конюх. — Я молюсь за вас. Не стоит. Единственный бог, обитающий в глуши, и так слушается каждой девичьей прихоти. Стоило лишь забеременеть, как двери спальни распахнулись и ружье вернулось в руки. Ненадолго, правда. Когда стало известно, что это двойня, Доктор запретил лесные вылазки. И правильно сделал, конечно. Мозгами девушка понимает, что не вынесла бы даже самой маленькой погони; но мыслями уже давно бредит про кровь, которая окрасит снег узорами. И неважно, медведь или человек попадется под прицел — она все равно не понимает в чем разница. Диана ужасно устает даже от дороги из конюшни в поместье; обычно незаметный путь дается тяжело — несмотря на то, что тропинки расчистили. Дышать тяжело, и она останавливается у двери в подвал, где прячется подземная лаборатория. Диана видит, как мужской затылок то и дело мелькает, проносясь, через дверной проем у последней ступени. — Деревня ожила, — сообщает девушка. На свежий воздух медленно поднимается голубой дым, от которого кружится голова. Кажется, эксперимент прошел неудачно. — Что? Ах да, — Дотторе снимает странное устройство, которое закрывает рот и нос, и быстрыми прыжками выбегает на поверхность. — Не дыши глубоко. Нет, вообще не дыши. Тоже самое устройство ложится на лицо; мужчина хватает за локоть и тянет в поместье. Диана не упирается; давно поняла, что бесполезно. Дубовый кабинет уже сервируют для того, чтобы подать обед. Девушка устало опускается кресло, держась за Дотторе. Он садится на корточки, помогая разуться. Она уже четыре недели, как не дотягивается до собственной обуви. — Как ты? — обеспокоено звучит мужской голос. Она не хрустальная, и уж точно не первая беременная женщина в глуши. Забота раздражает. Диана еще помнит, как мать никто не жалел и никто не помогал, пока, конечно, не подросли она и Дар. Окруженная слугами и врачами, девушка ощущает стыд. — Как обычно, — фыркает охотница. — Гигантская. Это не ответ. Доктор заказывает глаза в тени маски и поднимается на ноги. Он наклоняется; поправляет сбившиеся подушки, чтобы она удобно села. — Как тело? — мужская ладонь обхватывает запястье, считая пульс. — Болит, — морщит Диана нос. Но она привыкла. Смирилась. Хотя все равно ноет — наверное только для того, чтобы нервировать Дотторе. — Где именно? — Везде. Они давят мне на внутренности. Я не могу сделать глубокий вдох, — вздыхает девушка и опускает руки на живот. В ладонь отбивается маленькая пятка. Или лапа. Может, двойня выцарапает и выгрызет себе путь. Это тоже был бы хороший конец. Долгожданная смерть. Хоть что-то кроме удушающей любви Дотторе. Рот трогает слабая улыбка. Доктор кривится. — Прости, — произносит мужчина одними губами, потому что если скажет извинение вслух, то самовоспламенится. — Ничего. Я желала этого так же, как и ты, — даже не врет девушка. Она не страдала, когда единственное, чем они занимались, был секс. Наоборот; и может быть ощущала пьянящие отголоски любви. Мама рассказывала, откуда берутся дети, и Диана прекрасно понимала, какими последствиями обернутся лабораторный стол, дубовый кабинет, лестничный проем, пол спальни, кровать, конюшня, подвал, чердак и лес. Особенно лес, у засохшей желтой ели. Как именно они оказались целующимися и полураздетыми за колючими ветвями девушка не помнит. — Ты придумала имена? — вторгается в мысли мужской голос. Ах. Точно. — Я надеялась на тебя, — отзывается Диана, не скрывая равнодушие. Или она или дети умрут; она не испытывает никакой привязанности к боли, которую они приносят, и не желает давать никому из двойни человеческого имени. Разве что собачьи клички. — Что-то на «Д»? — спрашивает доктор Дотторе. Он опускается на кресло напротив и вытягивает ноги, устало откидываясь на подушки. Когда мужчина говорит, в потолок клубами устремляется голубой дым. Сколько бы он еще вдыхал отравленный воздух, если бы она не заглянула в подвал? — Должно быть на «Е». Новое поколение, — вздыхает девушка, будто бы традиция не умерла так же, как умерла семья. Прислуги, которые раскопали люк землянки, говорят, что тело матери было полусъеденное; что Дана умерла последней, голыми ногтями практически насквозь расцарапав дверь. Детский труп, самый маленький, нашли в печи. В горло подползает рвотный рефлекс. Диана насильно отгоняет от себя морок. — Смотрю, кто-то выучил алфавит, — улыбается Дотторе в тени маски. — Елена? Егор? Енна? Ермолай? Диана морщится. Это деревенские имена, но они режут слух так, будто иноземные. — Только если я умру, — абсолютно серьезно заявляет девушка. — Елисей и Есения, — предлагает мужчина. Он старается, и это бы умиляло, не испытывай Диана абсолютное равнодушие; столь же губительное, как и ненависть. Кто бы не родился, многозубые ли твари или здоровые розовощекие дети, она лишь надеется, что вернется в лес как только окрепнет. — Нет. Может, сумерские имена? Доктор задумывается. Он немо признает собственное наследие — заблудившийся пустынный мальчик. — Едиз и Еулем, — пряный акцент искривляет первые гласные; мужской голос редко звучит так нежно и мягко. Диана хохочет, но не долго. В печень прилетает удар и она охает, сгибаясь от боли. Дотторе подскакивает на ноги; тоже кладет ладонь на круглый живот девушки, будто это как-то успокоит дискомфорт. Двойня замирает, как только чувствует прикосновение. Как и любое живое существо, они боятся смерти. Диана жалеет, что окно башни заложили кирпичами. — Возможно, стоит пропустить поколение. Что идет после «Е»? — «Ё», — подсказывает мужчина. Девушка натянуто улыбается. … Вода раскаленная, но это единственное, что успокаивает тело, и потому Диана даже не задумывается, сколько времени уходит на то, чтобы подготовить купальни. Она действительно перестала думать, как прислуга — размышляет уже как избалованная госпожа. Еще месяц. Три недели, и гигантский живот сдуется, и она вернет себе собственное тело. Двадцать один день. Это в действительности немного. И она не такая, какой была мать. Двойни достаточно; она не собирается беременеть каждый год. Хотя мама, наверное, не планировала тоже. Просто тоже была проклятой, но не лесными духами, а силами любви. Диана страшится, что это, как и зов витико, тоже передалось в крови. Она ненавидит Дотторе и одновременно не представляет без него жизни; даже если не вспоминает, что он существует, пока охотится. Тело сжимает резкий спазм. Он разительно, мучительно отличается от привычной боли. Девушка опускает взгляд на живот и замирает. Ванна красная. Паника сжимает горло и крик превращается в писк. Девушка тянется, чтобы подняться, чтобы схватить халат, чтобы позвонить в колокольчик прислуги, но руки и ноги скользят, и она несколько раз проваливается под водную гладь и захлебывается железными нотками собственной крови. Знакомый вкус щекочет язык. — Служанка! — наконец-то возвращается голос. Она вспоминает давно забытое имя: — Маришка! Док… Кто-нибудь! Диана спохватывается до того, как кричит имя Дотторе. Он последний, кому стоит это видеть. Страх отупляет. — Схватки? — забегает в помещение Маришка так резко, что дверь трясется. — Начались схватки? — Нет, нет, у меня… у меня кровь, — понимает Диана, что рыдает. Она захлебывается слезами: — Он убьет меня, он прикончит меня, если я… Сделай что-нибудь! — Что, госпожа? — бледнеет Маришка. Ванна переполняется от крови, и алый океан расплескивается на ковер. Скоро поместье затопит. Диана откидывается на медный бортик. — Я не знаю… У меня кровь, — повторяет девушка одними губами. Она видит, как они синеют в металлическое отражение. … В плечи впивается болезненная хватка. Что-то трясет так сильно, что еще миг и голова отвалится. Но боль пробуждает. — Ди, проснись. Это кошмар, это всего лишь кошмар, — и красные глаза первое, что охотница видит, когда распахивает веки. — У меня кровь, у меня кр… — запускает она ладонь под подол ночной рубахи, но быстро осознает, что Доктор не врет. Это действительно всего лишь сон. Диана прижимается к груди Дотторе и делает глубокий вдох, чтобы успокоится. — У тебя нич… — повторяет мужская рука движение, проникая под одеяло. Дотторе замирает: — Служанка! — Что такое? — она садится; даже сквозь пламя догорающей свечи видно, что Доктор взволнован. Мужчина не отвечает. Он разбрасывается приказами, когда Маришка вбегает в помещение. Бедная женщина смотрит только в пол, потому Дотторе без маски: — Набери купальни. Поменяй постельное белье. Нарви тряпки. Принеси ромашковый чай. И маковое молоко. Когда дверь закрывается, охотница повторяет вопрос. — У тебя кровь, Диана. Но не та, из-за которой стоит беспокоиться. Она не понимает, пока не замечает как блестит шелковая ткань. — Это невозможно. У меня было обморожение. Доктор пожимает плечами. Он утирает кровь с собственной ладони о край простыни; без всякой брезгливости. — Нет, — выдыхает Диана еще раз. Поцелуй в лоб ощущается, как пуля. — Что тебе снилось? — Охота, — врет девушка.