Коридоры памяти

Все в парке дышит зеленой свежестью, яркие клумбы цепляют взгляд. Найти тихий уголок в разгар теплого ясного дня оказывается не так просто. Сестры Шанлы петляют по огромному парку, уходят с одной аллеи на другую и ищут укромное место для их своеобразного пикника. Суна еще по дороге в парк бросает попытки уговорить Сейран зайти домой, чтобы та переоделась без всякой спешки в легкое платье из школьной формы — жарко же! Но Сейран упрямее. — Так что, вы с господином Абидином встретились в нашей кондитерской? — Да, увиделись мельком. — И что, поругались? Сейран с любопытством наблюдает за сестрой. Господин Абидин всегда выглядит спокойным и рассудительным, может быть, даже слишком для человека его возраста — Ферит как-то обмолвился, что тому вот-вот тридцать должно стукнуть. Может, в этом году или следующем. Или вообще годика через два. Но суть остается одной: Сейран не помнит господина Абидина в дурном или даже хорошем настроении. Его лицо будто не умеет выражать никаких эмоций, кроме размеренности и бесстрастности. И Ферит же только подтверждает это! Так почему сегодня у господина Абидина мелькнуло замешательство? — Сейран, я тебя умоляю, — даже с недовольством протягивает Суна. — Какое «поругались»? — Не знаю, вдруг вы там доблестно сражались за пахлаву ради нас. — Перестань. Господин Абидин принял ситуацию абсолютно легко в отличие от твоего дорогого Ферита. Сейран хлопает ее по руке, а взгляд так и горит возмущением. Дорогой Ферит! Придумала! Уголки губ Суны ползут вверх, выдавая коварную улыбку — внимание Сейран переключается, к ее же счастью, и вопросы про неловкую встречу в кондитерской явно заканчиваются. Спустя еще несколько минут блужданий они находят отличное место в тени. Суна стелет взятый из дома цветастый плед, пока Сейран беззаботно бросает рюкзак на траву и, как самое настоящее сокровище, держит упаковку пахлавы. Они удобно усаживаются, и Суна, поправив подол голубого платья, с улыбкой наблюдает за сестрой и слушает. Слушает долгий и невнятный рассказ — Сейран хочется и пахлаву есть, и новостями дня поделиться, наблюдает, как та активно жестикулирует и широко раскрывает глаза. Рассматривает ее слегка растрепанный к концу учебного дня вид: хвост уже не затянут так туго, жилетка съехала с плеча, но больший удар приняли еще утром белоснежные манжеты. — Снова рисовала? — спрашивает Суна. Сейран активно кивает, пока пьет лимонад. Рисование — болючая тема в их семье. Сестры до сих пор не понимают ясно, в чем была причина ссор с отцом из-за обыкновенного рисования. По их мнению, это отличное хобби, которое требует много упорства, знаний и даже таланта, и про профессиональную сферу никто из них и не заикался в прошлом. В детстве Сейран хотелось просто рисовать. Запечатлеть родной дом и лица близких, передать красоту далекого неба и попросту выразить себя. Суна помнит, как прятала цветные карандаши и альбом для рисования от отцовских глаз. Прятала у себя, чтобы только уберечь сестру от его криков. А днем, когда он уходил на работу, или уже поздним вечером, когда он точно спал, доставала. Сейран принималась тихо-тихо рисовать, пока Суна стерегла ее. Прятала и стерегла, жертвуя своим спокойствием и сном, чтобы у сестры оставалась эта радость. Когда все-все новости за день у Сейран заканчиваются, она с тем же вниманием слушает в ответ Суну. У той все оказывается намного скромнее — домашние обязанности, какие-то личные увлечения. Сестры скоро замолкают. Тишина между ними не кажется неловкой или напряженной, вовсе нет, только друг с другом они находят молчание настолько комфортным, что многие вещи становятся понятными и без слов. — Ты думала, чем будешь заниматься? Вопрос Сейран застает врасплох. Суна выпустилась из школы еще в прошлом году, но в университет так и не поступила. — Да и… скоро лето, — осторожно напоминает она. «Лето» ставит Суну в еще больший ступор. Она моргает, глядя на нее, и тут же переключает свое внимание на что угодно, только не на вопрос: расправить складки на платье, поправить завернувшийся угол пледа, рассмотреть ближайший неизвестный цветок и пересчитать лепестки, поправить колечко на пальце… Сейран смотрит без всякого давления и только терпеливо ждет ответ. — Знаешь, Сейран, меня вполне устраивает моя жизнь сейчас. — А образование? Ты не хочешь попробовать продолжить обучение? Ты же умная! Горящие глаза и уверенное «ты же умная» трогают Суну, и она слегка улыбается. Ее взгляд направлен куда угодно, но не на Сейран. Куда-то вперед, перед собой. — Я не чувствую в этом потребности. Я больше люблю дом… понимаешь? Правда, я не против просто заниматься домом. Сейран остается только удивляться подобному выбору. Она еще не знает, как будет говорить об этом с отцом в ближайшее время, — а особенно в выпускном классе — но уже четко понимает для себя, что ее жизнь в четырех стенах родного дома не закончится. Суна продолжает, не обращая внимания на прохожих где-то поодаль от них: — Это… это так спокойно, знаешь. Никакого соревновательного эффекта за оценку, никому ничего не нужно доказывать. Что ты это знаешь, что ты это умеешь. Я хотела бы жить просто. Руки Суны легко лежат на коленях, но чуть напряженные плечи словно говорят, что что-то утаивается. Сейран ерзает, бегает взглядом по узорчатому пледу и несмело замечает: — Это все из-за Кайи, да? Суна отмирает и поворачивается к ней. Чуть наклоняет голову, щурится в непонимании. На пальце так и блестит изящное серебряное колечко, что напоминает то ли веточки, то ли травинки, и Сейран невольно разглядывает его всякий раз. — Причем здесь Кайя? — Потому что… — Сейран тяжело вздыхает, понимая, как сильно ей не хочется влезать в личную жизнь сестры. — Ну… скоро лето. — Да, и что? У тебя начнутся каникулы. Причем здесь Кайя? Суна упорно игнорирует особую интонацию на слове «лето» и начинает судорожно подбирать в голове темы, чтобы только не продолжать этот разговор. — Лучше покажи, что ты сегодня рисовала. Голос Суны полнится неожиданным энтузиазмом, и на лице появляется широкая улыбка. Сейран загорается в ответ, ищет заветный альбом в рюкзаке. В последнее время рисовать Сейран стало заметно проще. Может, дело было в переезде или резкой перемене взглядов отца, но ссоры из-за этого хобби значительно сократились. Сейчас Господин Казым делает меньше замечаний, не «шевелит» презрительно усами и не морщится, стоит ему застать младшую дочь за этим занятием. А может, разрешение проблемы и вовсе крылось в чем-то другом. Буквально пару лет назад Сейран только училась писать портреты, и естественным желанием стало изобразить свою семью. Почти как в раннем детстве. На каждого близкого был выделен свой лист, а «творения» она поспешила спрятать, чтобы не нарваться на очередное замечание отца. Только через пару дней, как хотела разобрать свой «тайник», то не нашла там ни одного портрета. Весь тот вечер Сейран провела в их с Суной комнате, боясь даже выйти. Хуже криков отца были только его молчание и тяжелый взгляд, который буквально мог пригвоздить к полу. Всю «обстановку» в доме она узнавала через Суну и даже не могла спать от волнения, но в комнате отец так и не появился. Ни на следующий день, ни через неделю. — Суна. Суна. Суна! — зовет ее Сейран. Суна возвращается в реальность и, оторвав взгляд от экрана телефона, только вопросительно смотрит в ответ. Сейран сидит с ней рядом на ее же кровати. Ей всегда кажется, что матрац Суны мягче и удобнее. — На тебя похож. Перед Суной показывается второй телефон, и на экране проигрывается какое-то короткое видео с забавно дремлющим черным котом. Суна с улыбкой закатывает глаза и отвечает: — Коза. Я тебя тоже найду сейчас. Перед сном Суна и Сейран любят говорить: что-то обсудить по второму кругу, посмотреть вместе смешные видео с животными. И Сейран смеется с ее слов, но с большим удовольствием ждет, что та сможет найти. Но Суна будто снова оказывается в другом месте. Сначала она упорно ищет сохраненное видео, отвлекается и окончательно гаснет, почти как экран ее телефона. Среди сообщений в социальной сети горит и светится что угодно, но не то желанное имя. Сейран старательно делает вид, что не заглядывает в ее телефон, а поправляет на себе ночнушку. Минуты тишины затягиваются. — Суна, — она аккуратно трогает ее за локоть, вырывая из мыслей. — М? — Знаешь… мне Кайя никогда не нравился. Суна издает смешок, качает головой и прикладывает ладонь ко лбу. Будто эти слова могут хотя бы как-то исправить ситуацию! Огромная усталость падает на плечи, и от наплывших воспоминаний из-за приближающихся дат и любопытных вопросов Сейран хочется только быстрее лечь спать. Лечь спать и забыть. Сейран, виновато опустив взгляд, только мягко гладит сестру по спине и неуверенно садится ближе. Кладет голову на плечо, обнимает одним осторожным движением. — О, Аллах, как же это жалко выглядит… — бормочет Суна. — Ты же знаешь, да, что можешь все мне рассказать? — Знаю, знаю, — Суна наощупь находит ее голову и проходится нежным движением по макушке. — То есть… серьезно, Суна, он же общался с Тарыком. Суна незаметно морщится, как Сейран все продолжает и продолжает говорить о Кайе. Слишком много упоминаний о нем за сегодня. Слишком. Как вытравливать это потом из головы, если она и так сама, даже спустя год, все еще думала о нем каждый день? Наверное, по какой-то привычке. — Как вообще можно общаться с Тарыком… — Ну, — Суна вздыхает и пробует перевести тему, — твой Ферит же как-то общается. — Во-первых, он не мой, — Сейран закатывает глаза, но сестру из объятий не выпускает. — Во-вторых, я не представляю, как они могут общаться. Тарык, он же… — Хулиган и придурок? — вспоминает Суна парочку существительных, которыми Сейран не стесняется называть того. Не при нем, конечно же. — Да. Хорошо, что он выпускается в этом году. Может, с Феритом общаться перестанет хоть… — Я бы так не надеялась. — И он на два года старше Ферита, и я не понимаю, какие вообще можно найти общие темы с их разницей в возрасте. — Девочки, — выдает самое простое предположение Суна и не сдерживает смех. Сейран хмурится. Что-то неприятно жжет внутри при упоминании Тарыка, Ферита и «девочек». Скорее жжет от «Ферит и девочки», чем от «Тарык и девочки». С последнего только тошнит. — А кто там притих? Что, уже сидим, ревнуем, да? И Сейран слышит, как в голосе Суны сквозит нескрываемое удовольствие и ехидство, а потому просто валит сестру на постель и яростно борется с ней под их общий смех. В ход идут руки, ноги и подушки. Они замирают на секунды, когда до них доносится отцовское замечание, что пора бы уже спать. Тихо посмеиваясь, они наконец отстают друг от друга. — В каком смысле? Суна выпутывается из его объятий, делает неуверенные шаги назад, и ее взгляд из счастливого и влюбленного становится настороженным. — Это же Лондон, Суна! Столько возможностей! Кайя сияет широкой улыбкой и разводит руки в сторону на слове «возможности». Энергия буквально бьет из него фонтаном, но встречного энтузиазма он не находит. Все внутри Суны готово сорваться вниз в любую секунду, но пока еще хлипко держится тяжелым грузом. — Почему ты молчишь? Его воодушевленность медленно тает, и Кайя подходит ближе. Брови чуть хмурятся, и на лице показывается беспокойство. Ее поникший вид — потухший взгляд, опущенные плечи и уже непривычный холодок в поведении — мгновенно отрезвляют от пьянящей радости. Кайя аккуратно кладет ладонь на ее хрупкое плечо, тянет Суну к себе ближе, но та замирает неподвижной, вперив взгляд в землю. Его тихие вопросы, мягкие касания и теплые объятия заставляют ее говорить. И Суна говорит. Говорит дрожащим голосом о своих страхах, о такой неожиданности, как его учеба в Лондоне, и о пугающем туманном будущем. Она, несмотря на холодящую щеку цепочку, жмется к нему в какой-то надежде, будто ища еще больше ласки и тепла, а Кайя, слушая ее, только молчит. Молчит и гладит по голове. Но следующие его слова не успокаивают, а будто обливают Суну ледяной водой. Она вздрагивает и буквально отпрыгивает от него с диким взглядом. — Как ты себе это представляешь? — шепчет она с широко раскрытыми глазами. — Я просто поговорю с твоим отцом? Разве это проблема? Суна качает головой, удивляясь. Знает же! Знает, как строг ее отец, но все равно предлагает это! Наивно думает, что это так просто! — Он же разумный человек, неужели он не поймет нас? И он знает, что я не с пустыми карманами, Суна. Он знает, кто такие Сонмезы, в чем проблема? Он берет ее за плечи, но она выворачивается из его рук, предпочитая держаться вновь на расстоянии. Поднимается ветер, и в сквере становится слишком прохладно для такого теплого летнего вечера. Суна обнимает себя, хмурится и дрогнувшим голосом продолжает: — Это достижение твоей семьи, но не твое. Слышишь? Ты пока никак себя не проявил. И отец никак тебе не доверится. Ты… — она вздыхает и ненадолго прикрывает глаза. — Знаешь, ты имеешь не лучшую репутацию в его глазах. Твоя семья — да, но не ты. Кайя поджимает губы, и каждое ее слово будто хлещет его по щекам. Желчь разливается в груди, кулаки непроизвольно сжимаются, но все это меркнет при виде сжавшейся Суны, такой худой и почти прозрачной, что ее может унести порывом ветра. Кайя стремительно оказывается рядом с ней и укрывает в своей черной кожанке. Слишком большая для нее, но так надежно защищающая от наглого ветра. — Пожалуйста, Кайя… пойми меня правильно. — И я понял, — неожиданно отвечает он, обхватывая ее ладони. — И у меня даже есть идея, Суна. Может, такая же безумная, но реальная. И Суна смотрит на него с полными доверия глазами, внимает каждому его слову. Его голос ласков и мягок, а обещание вселяет странную уверенность и надежду. Господин Казым строг и требователен, а потому Кайя будет соответствовать. Будет, обязательно будет, и срок дан. Отсчет запущен с этого дня — от момента выпуска проходит совсем немного, и почти ровно через год, летом, семья Шанлы будет встречать на пороге семью Сонмез. Будет встречать Кайю Сонмеза, который обживется за прошедший год в Лондоне, привыкнет к ритму и учебе, добьется чего-то, в конце концов! И господин Казым доверит ему свою старшую дочь. А пока… пусть напоминанием будет колечко.