Панелька

Ключи в кармане грели. Я знала, что замки также неизменны, как суть бытия. Второй от предбанника - в левом ботинке с принтом крокодила, у него нет носа и каблука - внутри же, за полкой, под слоем обоев, на которых написан мой старый номер. «А вдруг если чего». Это «если» так и не настало, либо я его пропустила, как и многое, летящее над Парижем. Мне трактовка Мартоса нравится... Ой, Мартова. Как похожи наши архитекторы будущего. Но один точно не говорил, что в 1908 году французский авиатор Огюст Фаньер совершил показательный полёт в Париже и врезался в Эйфелеву башню. И не описывал в газете «Искра»: «Царский режим летит к своей гибели так же быстро, как господин Фаньер над Парижем». В среде рабочих эту фразу восприняли в другом виде, заменив фамилию авиатора на «фанеру». А вообще, по Хою прямо из Воронежа, лучше над Москвой. Неясное, довольно зыбкое в эфемерии и невнятности исполнения расплывчатое неопределенное непроницаемое непонятное «что-то» внутри. Тень прошлого, облекшаяся в плоть и кровь, встретила меня у девятиэтажки. Пошарпанной, прокуренной, пропитой. Я рассекла равнинную кладку асфальта, все ее называли на китайский манер тоямадеканава, не думаю, что это из-за того, что у нас есть район Шанхая и своя Китайская стена. Китайца я видела всего-то одного, и то не уверена. Собаки у подъезда №6 больше не было. Выцарапанные стекала вряд ли дадут увидеть больше, чем небо в клеточку и линолеум в ромб. Крыша и сама бетонная гуща в виде цилиндра помнила, конечно… И кроликов, увы, не чреворождала. Ее стены исписаны, хоть и побелены полнедели назад, коробки сбиты и выкорчеваны, как и пять лет вперед. Шепот забытых лет, эхо тех дней прокуренный подъездов, когда я, юный безумец, стояла здесь же, с сердцем, разорванным на части, туша об него окурок. В одной руке Ватсон, в другой Фрейд. Оба докторы, но мне бы психопата-психиатра. Мы бы спелись и спились. Воздух здесь – тот же густой, сладковато-душный воздух, пропитанный запахом выдохшегося пива и невыплаканных слёзливых криков скорбного счастья. Я себя простила. Этот лестничный пролет второго этажа обволакивал меня, как липкий плащ, из которого не выбраться, приклеивая к прошлому, как гербарий к музейной доске. До сих пор висит в шкафу кстати. С пятнами от крашенных ступеней, с дыркой в левом кармане, кажется, в подкладке до сих пор можно найти сигарету, хотя я тогда и не курила. Ромка курил. Привычка заботы о друзьях - дело бедовое, на этот случай лежало пара чириков. О ком-угодно, только не о самой себе. Хотя даже юность обо мне заботилась, если бы я упала со второго этажа, даже если были бы крылья, она все равно бы мне их переломала. Поломка во мне. Программа такая, психотропная, паранормальная в обыденности среднестатистического юнкерского пролетария. И вот она, девчонкой зазнобной, легшая под ёкая мимо меня пролетает. С себя начала, но не собой закончила, себя поняла, но не в себе осталась. Сколько раз я это представляла? Ту квартиру на первом этаже, слева, в предбаннике справа, с вечно открытой дверью. Двушку-коммуналку, на Коммунарской. С каждой минутой, с каждым шагом, я чувствовала, как меняется — нет, не тело, а душа. Она сжимается, как стальной пружиной, наполняется едкой, знакомой горечью. Вновь черная толстовка без намека на элегантность и в ней я тону, как в темноте. Джинсы подтстреляные, аванзись ортопеды-внедорожники. Не филармонически, конечно. Не знаю, как назвать это чувство – призрачное эхо, реверберация боли, призрак, прикованный к месту? Здесь время теряет свою линейность, превращается в застывший фонтан, бьющий из глубин памяти. Я снова ощутила то же самое удушье, ту же самую пустоту, что пожирала меня тогда. Кажется, сам воздух здесь помнит. Помнит жуткую метафизическую свободу. И фастинацию голоса в моей голове. Я уехала, но оно никуда не уехало из меня, разлагаясь годами в сознании, и если я умирала один миг перед поездом в неизвестность, то оно до сих пор живо и хочет прожить со мной вековую вечность. Прошлое… ревнивое такое, оно требует всего моего внимания и взаимного симбиотического поглощения. И если у асфальта эмоций нет, то я та самая слюда из-под киндер буено, брошенная на снег. И я на свой лад сентиментальна и, скорее, сделаю крюк в десять кварталов, только бы не пройти под балконами дома, где я был счастлива. Моё "я" дробится на осколки, словно разбитая ваза, каждый осколок – момент из прошлого, остро ощутимый, до боли реальный, и я вновь иду по стеклу до банки бандюэли, что служит отхожим местом сигарет в мир бычков и окурков. Может, и кончила бы здесь, так, если бы не иронический склад моего ума. Что там склад, сарай нескладный, будь он неладен. И я не знаю, как освободиться, как разорвать эту пуповину, соединяющую меня с прошлым, которое, кажется, никогда не отпустит. Панелька молчит, сохраняя свою тайну, свою память – и мою. А я… я снова здесь, пленник собственного прошлого, под сенью забытых лет. — Даже надпись «юность всё прощает и нихуя не обещает» на месте, — смеется Ромка. Я улыбаюсь также. Хоть что-то неизменно.