Я думаю

Я просыпаюсь от того, что язык касается нёба. Это первое, что я чувствую каждое утро — шершавый, как наждачная бумага, кончик языка, который находит знакомые трещины в твёрдом нёбе. Я мог бы сосчитать их вслепую: три глубоких, одна расходится звёздочкой. Во рту всегда привкус меди и чего-то сладковато-гнилостного, как если бы жевал старую монету, которую до этого держал в кармане с протухшей вишней. Я не помню, когда последний раз чистил зубы — зубов почти нет, осталось четыре коренных на нижней челюсти, они торчат как обгоревшие пни, и десна облегает их плотно, без кровоточивости. Десны затвердели, ороговели, стали похожи на старую кожу. Я открываю глаза. Всегда левая сторона — первая. Потому что справа нет глаза. Справа — дыра. Я говорю дыра, но это неточно. Дыра — это что-то круглое, аккуратное, вроде как от выбитого стекла. У меня — кратер. Он начинается где-то надо лбом, там, где кожа истончилась, стала пергаментной, а потом просто исчезла. Кость под ней — если это можно назвать костью — разрослась когда-то в рыхлую, пористую массу, похожую на застывшую пену, а потом опухоль выела себя изнутри, и теперь эта пена осыпалась, оставив неровные края, как у раздавленного рапана. Каждое утро я нахожу в подушке мелкие белые чешуйки — это моя голова продолжает рассыпаться. Я собираю их пальцами, тру между подушечками: они ломаются с едва слышным хрустом, как сухие крылья мотылька. Слева — совсем другая история. Левую сторону я называю облаком. Врач, тот самый, который сказал «вы слишком много думаете», назвал бы это «спикулярным периоститом» или «симптомом солнцестояния». Но я запомнил другое. Когда я впервые увидел свой череп на снимке, мне показалось, что кто-то сфотографировал одуванчик, который только начал седеть, и наложил это фото на мои кости. Тонкие иглы новой кости торчат наружу, перпендикулярно, как щетина дикобраза, но они не острые на ощупь — они мягкие, податливые, будто высохшая губка. Кожа над ними натянута, полупрозрачна, и под ней виден этот пух. Когда я провожу пальцами по левой стороне головы, я чувствую подушечками легкое сопротивление, пружинистость, а в тишине — если прижать ухо к подушке — слышу, как там что-то шуршит, как будто внутри меня кто-то перебирает сухие листья. Я встаю. Зеркало висит на стене, и каждый раз, проходя мимо, я проверяю: дыра все еще там? Облако все еще пушится? Иногда мне кажется, что я мог бы заклеить дыру пластырем, но пластырь не держится на мокнущих краях. В зеркале — скелет. Я говорю это без драмы, так как ежедневно вижу анатомическое пособие, которое каким-то чудом сохранило зрение в одном глазу и способность жевать. Кожа обтягивает скулы так плотно, что кажется — еще чуть-чуть, и она лопнет. Ключицы выпирают наружу, под ними ямы, в которые можно положить два куриных яйца. Грудная клетка — пересчет ребер не требует усилий: я вижу каждое, и между ними нет мышц, только тонкая пленка, сквозь которую проглядывает серый фон. Когда я дышу, ребра двигаются как пальцы, сжимающие гармошку. Я слышу, как воздух входит в трахею — со свистом, с влажным присвистом, потому что что-то там внутри, вероятно, тоже рассыпается. Но главное — голова. Слева: пушистый шар, легкий, неестественно округлый, как если бы под кожей рос гриб-дождевик. Свет из окна падает на него, и я вижу, как тонкие костные иглы просвечивают розоватым — там, где кожа тоньше всего, они почти белые, как рыбья кость, вываренная в супе. Когда я поворачиваю голову, эта сторона не отбрасывает резкой тени, она рассеивает свет, как облако. Справа: провал. Края кратера начинаются от середины лба, уходят вверх, там, где должна быть волосистая часть, и спускаются вниз, захватывая глазницу. Глазницы нет — есть отверстие, через которое я вижу внутренность. Я могу засунуть туда два пальца. Я делаю это иногда, когда не могу уснуть. Я просовываю указательный и средний, они проходят мягкие ткани, минуют то, что осталось от решетчатой кости, и я чувствую кончиками пальцев собственную носовую полость. Там тепло. Влажно. Пахнет — странно — мятой. Не едкой мятой зубной пасты, а полевой, сухой, той, что растет на обочинах. Я не знаю, почему оттуда пахнет мятой. Может быть, потому что там поселилась какая-то флора, или потому что мой мозг, который я отказался вырезать, решил подарить мне последний приличный запах перед тем, как всё сгниет окончательно. Мне говорили: «Ты слишком много думаешь». Это сказал он, тот онколог в белом халате с пятном кофе на кармане. Я сидел в его кабинете, на пластиковом стуле, который пах дешевым моющим средством и чужим потом. Он крутил в руках мои снимки, подсвечивал их лампой, и его палец упирался в мое облако. — Остеосаркома, — сказал он. — Агрессивная. Если не начать химию и не удалить... — он запнулся, посмотрел на мою голову, потом снова на снимок, — не удалить пораженный участок, опухоль продолжит расти. Она уже прорвала кортикальный слой. Видите эти спикулы? Я видел. Я видел, как от моего черепа отходят тонкие, как иглы, лучи. — Вы слишком много думаете, — вдруг сказал он, и я не сразу понял, что это не медицинский термин. — Такие опухоли часто бывают у молодых. В период роста. У тех, кто... много думает. Он поправил очки. Нервная система, эндокринная... перегрузки. Я тогда не ответил. Я смотрел на его шею — на кадык, который ходил вверх-вниз, когда он глотал слюну. Я думал: вот ты говоришь «слишком много думать». А что мне остается? Если я перестану думать, моя голова превратится просто в дыру для рта. Воронку, куда я проталкиваю еду, чтобы она провалилась в пищевод и дала энергию моему скелету ходить и сидеть на этом стуле. Я представил себе это — голову как функциональное отверстие, как таз унитаза, только наоборот. И мне стало смешно. Я засмеялся, и он посмотрел на меня с тем выражением, которое врачи берегут для душевнобольных. Я не стал объяснять. Я встал, взял свои снимки и вышел. Химию я не делал. Удалять — тоже. Я выбрал думать. Теперь, по утрам, я завтракаю. Я варю яйца. Обычно два, вкрутую. Я люблю, когда желток становится рассыпчатым, почти пыльным. И чищу яйца пальцами — кожа на подушечках огрубела, я могу брать горячее, не обжигаясь. Я разламываю скорлупу, и звук — сухой треск — напоминает мне, как лопаются под колесами осенние каштаны. Затем я кладу яйцо в рот. Жевательные движения: четыре коренных зуба справа внизу трутся о верхнюю десну — там зубов нет, только твердая, как рог, пластина. Я перемалываю белок, он превращается в резиновую крошку, смешивается со слюной. Вкус — пресный, с оттенком серы, который я научился любить. Я запиваю водой из кружки. Кружка керамическая, сколотая по краю, и я всегда прикладываю ее к левой стороне рта, потому что справа, там, где дыра, вода может вылиться обратно через нос — вернее, через то, что от него осталось. После завтрака я выхожу на крыльцо. Я живу в старом доме на окраине, где никто не спрашивает, почему у мужика половина головы похожа на одуванчик, а вторая половина — на пещеру. Я сажусь на ступеньку, бетон нагревается к полудню, и я чувствую тепло через тонкую кожу ягодиц — там, где кости таза почти не имеют амортизации. Я сижу, и ветер дует. Когда он дует слева, я ощущаю, как пушистая часть моей головы колышется, а эти костные иглы, покрытые тонкой пленкой, вибрируют, издают едва слышный звук, похожий на шум дальнего прибоя, если приложить морскую раковину к уху. Когда ветер дует справа, он залетает в дыру, и я чувствую внутри головы холод. Холодный поток обдувает то, что осталось от моих пазух, щекочет остатки нервов, и я ощущаю вкус ветра — железистый, с ноткой сухой земли. Иногда приходят дети. Они не боятся меня — по крайней мере, те, кто постарше, лет семи-восьми. Младшие плачут, их уводят. Но один мальчик, лет десяти, с велосипедом «Стелс», подкатывал несколько раз. Он смотрел на мою голову долго, прищурив один глаз, как будто пытался сфокусироваться на деталях. — У тебя голова как у скелета, — сказал он. — Ты мертвый? Я сказал: «Нет, я думающий». Он подумал, потом спросил: — А что у тебя там, сбоку? Я разрешил ему потрогать. Он протянул палец, коснулся облачной стороны. Его палец был теплым, сухим, и он надавил слегка — я почувствовал, как податливая кость прогнулась и вернулась обратно. Мальчик отдернул руку. — Как губка! — сказал он. — Как облако, — поправил я. Он кивнул и уехал. С тех пор он приезжает раз в неделю, приносит мне иногда печенье — мягкое, чтобы я мог разжевать деснами. Я беру, ем, и крошки падают в дыру. Я вытряхиваю их потом, наклоняя голову, и слышу, как они сыплются по внутренним полостям, как галька по желобу. Вечером я сижу в комнате, зажигаю свечу. Лампочка дает резкий, плоский свет, и в нем моя голова выглядит как экспонат кунсткамеры — пух с одной стороны, кратер с другой. При свече тени движутся, и облако становится почти красивым: костные иглы отбрасывают длинные, тонкие тени на стену, похожие на траву под водой. Я сижу неподвижно, смотрю на эти тени, и думаю. Я думаю о том, что мне говорили про слишком много думать. Если бы я не думал, может быть, опухоль не выросла бы. Может быть, я сидел бы сейчас в чистой рубашке, с двумя глазами, с волосами, с нормальным лицом, и пил бы чай с мятой из целой кружки. Но тогда я был бы тем, кто не думает. А я — тот, кто думает. Это мое единственное занятие, моя работа, мой способ быть живым. Думать — значит чувствовать края дыры языком, считать пушинки облака, запоминать, как пахнет собственный череп изнутри. Я провожу пальцами по левой стороне. Под пальцами я чувствую легкое биение — не пульс, а что-то более медленное, глубокое, как если бы кость дышала. Я нажимаю сильнее, и слышу тот самый шорох — сухие листья, перебираемые невидимой рукой. Потом я перевожу руку направо. Здесь кожа обрывается резко, без кровотечения — сосуды тромбировались сами, когда я решил не лечиться. Теперь край сухой, ломкий, с мелкими трещинами, похожий на высохшее русло реки. Я запускаю палец внутрь. Вхожу по фалангу. Там тепло, влажно, и стенки полости покрыты чем-то бархатистым на ощупь — наверное, это грибок или новая ткань, которую организм все еще пытается вырастить, чтобы закрыть меня от мира. Но он не успевает. Опухоль съедает быстрее, чем он заживляет. Я чувствую эту бархатистость, тру ее подушечкой — она осыпается, как пыльца с крыла бабочки. Я вынимаю палец и нюхаю. Мята. Все еще мята. Я не знаю, откуда она там, последняя милость нервной системы. Я открываю рот, и в зеркале вижу черный провал, в котором едва угадываются четыре коричневых пня. Язык — серый, обложенный, с глубокой бороздой посередине. Я высовываю его, касаюсь нижней губы, и чувствую вкус яичного желтка, который остался с утра, и меди, и соли. Я облизываю губы — они потрескались, в трещинах запеклась кровь, но крови я не чувствую, только соленое. Я думаю. Я думаю о том, что скелет — это идеальная форма для думающего человека. В мышцах, в жире, в коже — все это отвлекает. Мышцы требуют движения, жир требует еды, кожа требует прикосновений. А скелет — это каркас, на котором можно развесить мысли. Мой скелет — единственное, что осталось от меня по-настоящему прочным. Я чувствую каждую кость: бедренная, большая берцовая, малая берцовая, тазовые кости, позвоночник. Когда я ложусь на пол, я слышу, как позвонки щелкают, укладываясь в ряд. Я чувствую, как головка бедренной кости входит в вертлужную впадину — сухой, без смазки, хрустящий звук, как если бы кто-то поворачивал дверную ручку в заржавевшем замке. Когда я вдыхаю ртом, воздух проходит через глотку, но часть его затягивается в дыру, и я ощущаю, как он движется по внутренним лабиринтам, огибает то, что осталось от решетчатой пластинки, и смешивается с тем, что идет через нос. Двойное дыхание. Я вспоминаю тот день, когда решил не лечиться. Я вышел из кабинета онколога, спустился по лестнице, держась за перила, потому что колени дрожали. На улице пахло бензином и жареным луком — где-то рядом была шаурмичная. Я купил шаурму, сел на лавочку, и пока ел, соус капал на мою рубашку. Я жевал, и думал: если я начну химию, я потеряю вкус. Я потеряю запах. Я потеряю способность чувствовать, как соус стекает по подбородку. А потом они вырежут половину головы, и я буду сидеть с протезом, который пахнет пластиком, и меня будут кормить через трубку. И я не смогу думать, потому что все мысли будут заняты болью, страхом, подсчетом дней до следующей капельницы. Я тогда доел шаурму, вытер руки о штаны, и сказал себе: нет. Лучше я буду думать. Лучше я буду думать так много, что голова взорвется, но это будет мой взрыв. И она взорвалась. Не буквально, конечно. Но она взорвалась в том смысле, что теперь я хожу с пушистым облаком с одной стороны и с дырой, в которую можно заглянуть и увидеть внутренности. И я думаю. Я думаю постоянно. Я думаю о том, как устроен звук. Когда я говорю, мой голос выходит не через рот, а через дыру тоже, и поэтому он звучит как два голоса: один — нормальный, горловой, другой — свистящий, носовой, который вырывается из провала и смешивается с первым. Люди, которые меня слышат, говорят, что мой голос похож на звук флейты, у которой отломали мундштук. Я не знаю, хорошо это или плохо. Я знаю только, что когда я говорю «я думаю», это слово вылетает из меня с двух сторон, и эхо возвращается с задержкой, и я слышу самого себя дважды, как будто я разговариваю с кем-то, кто сидит у меня в голове. Сейчас, когда я пишу эти строки (я пишу шариковой ручкой на оберточной бумаге, потому что пальцы уже не могут удерживать тонкую ручку), я чувствую, как ручка скользит по шершавой поверхности. Бумага пахнет затхлым — она лежала в подвале. Чернила вытекают неровно, иногда оставляя кляксы. Я макаю палец в кляксу и пробую на вкус: спирт, анилин, горечь. Я пишу о том, что я научился спать только на левом боку, потому что если лечь на правый, голова наполняется жидкостью — лимфой или чем-то еще — и утром я просыпаюсь с привкусом горечи во рту и с ощущением, что внутри меня плещется вода, как в запечатанной бутылке. Мне 34 года. Я выгляжу на 70. Я вешу 47 килограммов при росте 178. Моя кожа — серо-желтая, с коричневыми пятнами, как у леопарда, который болел проказой. Я не вижу своей шеи — есть только позвонки, обтянутые кожей, и я могу нащупать каждый остистый отросток. Когда я глотаю, я вижу, как движется пищевод — под кожей, как змея, которая заглотила яйцо. Я не испытываю отвращения к себе. Отвращение — это роскошь для тех, у кого есть выбор. У меня выбора нет, есть только этот скелет, который я ношу, как старый, протертый плащ, и голова, которая растет в двух направлениях: наружу, пухом, и внутрь, дырой. Иногда, поздно ночью, когда свеча догорает и фитиль начинает чадить, я ложусь на пол и прижимаюсь ухом (левым, там, где еще есть ухо — оно сморщилось, высохло, похоже на курагу) к половице. И сквозь все эти звуки я слышу свой собственный звук — тихий, непрерывный, похожий на шипение радиопомех. Это растет опухоль. Это мое облако выпускает новые иглы, прорывая надкостницу, и они растут с тихим, едва уловимым звуком, как лед, который трескается на реке весной. Я слушаю этот звук, и мне кажется, что я слышу, как растут мысли. Потому что мысли — это тоже что-то, что прорывает кору, выходит наружу, пушится, а потом осыпается, оставляя дыру. Я закрываю глаз. Я кладу руку на живот — там, где ребра расходятся, образуя угол, и под пальцами я чувствую впадину, в которую можно уложить ладонь целиком. Кожа на животе истончилась до того, что я вижу перистальтику кишечника — медленные волны, которые проходят под ней, как под тонким льдом. Я слежу за ними, и думаю о том, что мой пищеварительный тракт — это единственная часть меня, которая работает как часы. Он переваривает, всасывает, выводит. Он не спрашивает, есть у меня голова или нет. Он просто делает свое дело. Мне сказали, что я умру. Сказали еще тогда, в кабинете, с кофейным пятном. — Без лечения, — сказал он, — максимум два года. Прошло четыре. Я пережил свой срок годности. Я пережил свою опухоль, свою химию (которой не было), свои метастазы (которые, возможно, есть, но я их не искал). Я пережил самого себя. Я думаю: а что, если они были правы? Я ложусь на левый бок, подкладываю руку под голову, чтобы облако лежало на ладони. Оно теплое, мягкое, пульсирует. Я закрываю глаз. Я думаю. Я думаю о том, что завтра придет мальчик с печеньем, и я скажу ему: «Потрогай облако. Оно сегодня больше, чем в прошлый раз». Он потрогает, и его палец утонет в пухе, и он скажет: «Оно растет». А я скажу: «Да. Потому что я думаю». Он не поймет, но это не важно. Важно, что кто-то зафиксирует: облако растет, дыра расширяется, скелет думает. Я засыпаю под звук собственного роста. Тихий, как треск льда или сухие листья, которые кто-то перебирает в темноте, чтобы не сойти с ума от тишины.