___

      Маомао смутно помнила, когда ей в последний раз удалось выбраться за пределы владений Джинши и провести время со своими знакомыми, но она уже не питает особой надежды на лучшее. Красно-синие гематомы слишком медленно сходили с болезненно-бледной кожи, превращаясь в отвратительно жёлтые пятна, рассыпанных по всему телу. С такими «дорогими» украшениями даже из своей комнаты зачастую было трудно выбраться.       Маомао судорожно кашляет, низ живота скрутило от боли, от которой она пошатывается, всеми силами вцепившись руками в стол, чтобы не завалиться прямо на пол этой пыльной, грязной, но любимой каморки в самой дальней части его дома, заваленной мебелью и её высушенными растениями, что без должного ухода за помещением потеряли все полезные свойства, и служили интерьерным прикрытием, нежели лекарством. Бледный солнечный свет проникал сквозь немытые окна, выходящих на задний двор. Сюда уже давно не заглядывали служанки, боясь наткнуться на подавленную и одновременно разъярённую в истеричном припадке Маомао. Хоть какое-то место она должна считать безопасным в этом доме.       Может, ей действительно стоило оставить и выносить ребёнка, чтобы Джинши хотя бы на несколько месяцев перестал травмировать её тело?       Определённо нет.       Однако и нынешняя ситуация не лучше. Половая близость, болезненная, удушающая, со слезами и кровью, определённо была апогеем всех мучений, что не планировали заканчиваться. Лишь набирали обороты после отторжения плода. Джинши словно стал одержим ей, совершенно позабыв о человечности и чужих потребностях. Вены на руках взбухали, белели костяшки, когда он, сжимая её шею, с силой вдавливал в постель, выкрикивая ей что-то грязное и оскорбительное, будто от этого она его больше полюбит или быстрее забеременеет. В такие моменты остатки сознания умоляли подъязычную кость сломаться и покончить с её страданиями. Тело горело и словно разрывалось на куски. Часами. Целыми ночами. Она явно не на такое рассчитывала, когда выходила замуж за брата Императора.       Нужно было делать ноги отсюда ещё с первыми звоночками, сообщающими, что Джинши не самый адекватный человек в этом мире. Совсем неадекватный. Избалованный, эгоистичный, нелюбимый, от чего ещё более неуверенный в себе эгоист, желающий что-то доказать этому миру. Жалкий, скрывающийся под миловидным женственным личиком, от которого все просто без ума.       Но нет, дорогие ингредиенты для аптечного дела оказались выше логики и чуйки.       И, видимо, её жизни, мучительно увядающей в тени супруга. Теперь нет ни аптечного дела, ни расследований, ни свободы.       Маомао делает несколько глубоких вдохов, снова кашляет, правда, в этот раз ей не так больно, делает несколько шагов в сторону заваленного угла, откуда исходит затхлый запах гнилых половиц и влажной земли. Вооружившись парой тряпок и ножом, она лезет вглубь, к последнему ингредиенту, выращенному в её жизни.       Неместный гриб, поганка, кусочек со спорами ей удалось купить из-под полы иноземного торговца пару лет назад. Они уже были наслышаны о её заинтересованности в ядах и любезно предложили привезти ей новый образец. Это явно было сделано не просто так, но очередная политическая интрижка более не волновала. Тем более, пока что она не слышала о смертельных отравлениях в гареме.       Приседает, срезает ножом бледный, ещё совсем молодой гриб, от которого практически не пахло. Полевые эксперименты на паре отловленных амбарных мышей, показали, что будет, и это были единственные воспоминания, что будоражили её сознание, принося крупицы радости. Они были обжигающими, но безболезненными, в отличии от ударов. Маомао даже несдержанно хихикнула, срезая второго такого же малыша. Вставать было куда тяжелее.       Ей никто не пытается помочь. Слуги думают, что она недостойна господина Джинши, а Императора и его жён совсем не волнует пропажа, противозной, но почитаемой служанки.       Она кладёт их на импровизированную доску, а после нарезает, словно это обычный гриб, разве что избегает прямого контакта с их кожицей, прикрывая тряпкой придерживающую руку.       Маомао знает, что это неправильно, что это самая большая ошибка, совершённая в её короткой жизни, непростительных грех, но всё равно подбрасывает это в еду, бурлящую на огне, когда заглядывает на кухню, отвлекая поваров притащенной банкой со смесью трав для заваривания отваров, чтобы хоть как-то облегчить её боли.       Что же, она поможет себе сама. ***       Джинши сжимает её бедро, вдавливая пальцы в жёлтую гематому. Маомао дёргается, но более не пытается вырваться, смиренно поглаживая его по голове, уложенной ей на колени. В отличие от неё он оставался всё таким же прелестно ухоженным и здоровым. Никаких мешков под глазами и нездоровой худобы, вместо этого гладкая и нежная кожа, волосы, длинные, блестящие, шелковистые, их так и хочется вырвать вместе со скальпом.       — Я хочу завести с тобой ребёнка, — голос всё такой же сахарно-нежный, не сломанный удушающей хрипотцой и сорванным голосом, от которого даже глотать больно.       Она уже слышала эти слова. И не раз. И ей было страшно представить, что бы он сделал, узнав, что прошлый выкидыш был вызван ей же. Тогда бы мимолётная ласка, жалость, снисходительность к жертве, сменились бы на гнев, ещё больший, чем при и так нестабильных месячных, когда становилось кристально ясно, что она вновь не забеременела.       Джинши проводит тонкими, длинными пальцами по обнажённой коже, которая даже со всеми используемыми маслами и мылами казалась рыхлой и отвратительно-мягкой, будто там уже образовались пролежни. Он поднимает голову, смотрит из-под длинных ресниц, обаятельно и одновременно с этим раздражительно.       — Господин Джинши, — служанка, стоявшая за дверью, невольно заставила его отвести глаза от Маомао. — Ужин готов.       Джинши обиженно вздыхает, встаёт на ноги, поправляя свои волосы. Синяки Маомао обдало столь приятной и долгожданной прохладой, коленки слегка задрожали от предвкушения, внутри что-то затрепетало.       — Иду, — говорит Джинши своим очаровательным голосом, а затем смотрит на Маомао. — Я буду ждать тебя.       У неё есть несколько мгновений на передышку, прежде чем привести свою одежду в порядок и последовать за ним по тёмному коридору, наблюдая за удаляющимся силуэтом. Сердце отбивает бешенный ритм, глухо ухая, проваливаясь вниз грудной клетки. Маомао требуется некоторое время, чтобы успокоиться.       Когда она заходит, он уже сидит за столом, ждёт, когда она сядет напротив него на заранее подготовленное место, где уже стоял ужин.       Он на столько ценит свою жену, что всё ещё держит её в качестве дегустатора.       Маомао неспешно берёт в руки палочки, прикрывает глаза.       В еде чувствуется приятная, практически неуловимая сладостная нотка.       Это непростительная ошибка, она знает это. Знает так же хорошо, как и тот факт, что это и её казнь.       Но это не мешает ей улыбнуться и буднично сказать:       — Еда не отравлена.