1

      — Вот бы вспороть себе живот.       Я задумчиво, почти по-философски посмотрела на внутреннюю сторону руки, бережно и медленно провела от запястья до локтя.       — И вскрыть вены.       Оно пялилось на меня задумчиво, что-то соизмеряя. Наклонило голову, из-за чего шея не выдержала, громко хрустнула, и через мгновение голова уже висела на обрывке кожи, макушкой вниз. Таким незатейливым способом оно пыталось рассмешить — на свой манер, конечно, — и я улыбнулась. Больше устало и отчаянно, чем от веселья, но мне понравилось, как оно заботилось.       Я не дала ему имени, хотя встретились мы ещё несколько месяцев назад. Ни одно живое и настоящее слово, имевшее значение среди людей, не могло ему подходить. Потому что оно не было человеком.       Оно — высокое, безусловно человекоподобное, но больше монстрообразное существо с конечностями до пола, с длиннющими, острыми, как ножницы, когтями и невообразимо страшной рожей.       Но мне оно нравилось. Оно забавное и не причиняло вред, если я не просила. Думаю, оно на свой манер любило меня и было искренне привязано. А я не могла прогнать, потому что правда — забавно.       Оно выровняло голову и сказало голосом, складывающимся из каких-то шумящих звуков в понятную речь:       — Я могу.       Говорило, конечно, мало. Наверное, соединять что-то в человеческие слова существу иного происхождения оказывалось тяжело.       — Что можешь?       — Вспороть живот.       Я развеселилась немного нервно.       — Но я же умру!       — Нет.       Я нахмурилась.       — Нет?       — Нет.       Нам не хватало ещё одного «нет» для комического эффекта.       — Люди умирают, когда им вспарывают живот. Почему я не должна?       — Я не позволю.       — Мило. Типа, воскресишь меня?       — Да.       Обычно я не разговаривала с ним так долго, и теперь в ушах появился постоянный шум и ощущение, что в них бегают жуки.       Сальные волосы падали на плечи. Я схватила одну прядь и скрутила в жгут. Больно закусила губу. Взялась за живот, немного погладила и надавила. Жир, да и только. Сплошные складки. Как там может перевариваться еда и расти ребёнок?       Оно всё не отводило взгляд и молчало.       — Давай.       Оно не смутилось.       — Когда?       — Да прямо сейчас.       Я опустила ноги со стула, откинулась на спинку и подняла футболку до шеи, обнажив не только живот, но и рёбра, и грудь.       Оно, не встав, протянуло свою огромную конечность и коснулось кожи. Я немедленно, инстинктивно втянула живот, ибо стало безумно холодно. Всю область словно окатили анестезией, и всего через несколько секунд я перестала ощущать всякие прикосновения.       На самом деле, я даже немного расстроилась. Я хотела почувствовать эту жгучую, убивающую боль, от которой пришлось бы заорать, как умирающий зверь. Или хуже. Как человек, которого пытают. Но оно оказалось слишком заботливым. Захотело, наверное, чтобы я чувствовала себя почти комфортно. Или что там у него в башке. Не знаю.       Оно провело огромный когтём по животу, даже не стараясь, оставило порез от середины груди до лобка, а я только слегка улыбнулась, ибо было щекотно. Кожа разошлась лишь немного, из пореза медленно выступила кровь и полилась по бокам. Через пару секунд она впиталась в ткань стула.       По этой же линии оно прошлось ещё раз, и она раскрылась, и внутри показался тонкий желтый слой непонятно чего, наверное, жира. Я отдалённо, будто не за своим животом, наблюдала. Щекотка пропала, и даже сквозь что-то вроде анестезии проявилась острая, но лёгкая боль. Почти как от простой царапины.       Меня начало подташнивать, а оно провело ещё раз. Теперь боль стала ощутимой, похожей на ту, что бывает во время месячных, и пришлось прикусить губу.       Оно взяло порез за два края и, приложив небольшие усилия, раздвинуло в разные стороны.       Первым, что увидела, была тонкая, или толстая — хер поймёшь — кишка, а за ней печень. Я не пила, и она выглядела вполне здорово, несколько даже привлекательно: гладкая, похожая на куриную из магазины, но побольше. Ещё краем глаза заметила рёбра. Разочаровалась, ибо они оказались не белыми, как у скелета, а немного коричневыми.       Есть ли у всего этого смысл? Я видела, как мои органы отчаянно работают, сохраняя жизнь. В некотором роде я была им благодарна за это, но не сполна понимала: а как. Почему.       Моя старшая сестра умерла без смысла. Не в аварии, не от передозировки, а просто — легла ночью, а утром не проснулась. Почему у неё органы вдруг перестали работать, а у меня — нет?       — Что дальше? — зашумело в ушах.       Я, чувствуя себя немного опьяневшей, едва унимая тошноту, сказала:       — Погоди секунду. Кажется, я щас отключусь.       Я и правда ощущала, как в голове начинает шуметь, в глазах — темнеть, а во рту становится солоно. Наверное, всякому человеку будет тяжело видеть свои органы. Все психологи, могу поклясться, назвали бы такой опыт травмирующим. Или, может, несмотря на то, что я ничего не чувствовала, тело на самом деле разрывало от агонии.       Перед тем, как окончательно отключиться, я аккуратно, только подушечками пальцев, потрогала желудок. Наверное, из-за него меня так тошнило. Была бы моя воля — вырвала, но вряд ли из этого выйдет что-то хорошее.       Я проснулась на своей кровати, утром, совсем не ощущая боли. Оно стояло рядом и моргало.       — Жесть. Пиздец, — смогла только сказать я.       Оно опять наклонило голову, и она чуть не слетела. Я улыбнулась.       Потрогала живот. Ничего: ни шрама, ни ниток — просто гладкая кожная поверхность.       — Спасибо.       Оно открыло рот и издало какой-то звук, не сложившийся в слово.       — Не, правда, спасибо. Наверное, теперь мне немного лучше.