Пролог

— Мы успеем выслушать ещё одного человека, — Карла, нацепив ободряющую улыбку, оглядывает людей, сидящих в кругу. — Кто-нибудь хочет чем-то поделиться? Поскольку они сидят в кругу и поскольку их всего девять, Ванда не может улизнуть куда-нибудь на задний план. Единственное, что она сейчас может, — уткнуться взглядом в свои руки и сделать вид, будто она поправляет кольца, когда вопросительный взгляд Карлы обращается к ней. — Давайте я. Старый-добрый Адиль всегда готов что-нибудь сказать, всегда защищает новичков от необходимости говорить, пока их не заставят силой. — Я наконец решил нанять сиделку с проживанием, когда Сидра поранилась и запаниковала, когда я попытался помочь. Она меня не узнаёт уже много месяцев. — Ванда присоединилась к группе всего три недели назад, и потому пропустила всю Адилеву сагу, но она знала, что он разрывался, не в силах решить, идти ли ему на этот шаг. — Сиделка вышла на работу два дня назад, и я впервые за долгое время могу вздохнуть. Я наконец-то могу отойти от Сидры достаточно надолго, чтобы поплакать одному и не волновать её. — Это большой шаг. Группа вежливо хлопает, хоть это по своей задумке и не очень радостное собрание. Карла, их психотерапевт, всегда превращает такие откровения и признания в урок. — Мы всегда говорим, как важно принимать помощь и что у наших эмоциональных и психологических возможностей тоже есть пределы. Это отличное завершение нашей сессии, спасибо, Адиль. Встреча заканчивается, все собираются. Пока Ванда застёгивает пальто, к ней подбирается Карла. — По нашим правилам каждый должен поделиться своей историей с группой не позже чем через месяц. Об этом недвусмысленно говорили в самом начале и каждую неделю после этого. Не нужно постоянно ей об этом напоминать. — Месяц ещё не кончился. Ванда уходит и садится в машину прежде, чем Карле удаётся сказать что-то ещё или последовать за ней. Всю дорогу она до побелевших костяшек цепляется за руль, готовясь к возвращению домой. Ну, если она могла назвать это это её домом. Это дом в том смысле, что это четыре стены и крыша; это потрясающий, истинно американский домик, совсем как в фильмах Дика Ван Дайка. Совсем как тот, о котором она всегда мечтала. Подъездная дорожка короткая, но уютная, крыльцо маленькое и симпатичное, с маленькой скамейкой и ковриком у входной двери, который они меняют каждый сезон, чтобы показать, что настроение в их доме праздничное. Сейчас это коврик осенней тематики, с тыквами, которые на неё скалятся, когда она открывает дверь. Когда она проходит в дом, её встречает знакомый запах — паприкаш. Настоящий, заковианский. Запах манит, опьяняет, зажигает в ее сознании воспоминания о том, как он в последний раз для неё его приготовил. Воодушевившись, она проходит на кухню и находит там Вижна: он занят, стоит, ссутулившись, и старательно вчитывается в распечатанный рецепт. Он даже надел вычурный фартук, который Скотт купил ей в качестве подарка на новоселье. Если бы Вижн ещё переоделся и отрастил волосы, он стал бы похож на идеальную домохозяйку из пятидесятых. — Что делаешь? — Пытаюсь приготовить паприкаш, — объясняет он скорее кастрюле, содержимое которой помешивает, чем ей. — Пахнет вкусно. Он ещё раз проверяет рецепт и оборачивается к ней; кожа у него бледно-розовая. — Кажется, к тебе возвращаются краски. Она ждёт, что он хотя бы дотронется до своего лица, как он всегда делал, когда она заговаривала о нём, но он всего лишь смотрит на неё и ровным голосом объясняет: — Я провёл значительную часть дня снаружи, чтобы зарядить Камень Солнца. Он не указывает на камень и не постукивает по нему пальцем, только Ванда на него смотрит—на чудо, созданное Шури, чтобы вернуть ей Вижна. — Затем я отправился за продуктами. Ванда провожает его взглядом, когда он уходит на другой конец кухни, наливает бокал вина, приносит его обратно и протягивает ей. — Несколько дней назад Скотт посоветовал мне воссоздать счастливое воспоминание. Я просмотрел доступные мне воспоминания, соответствующие определению «счастливые», и выбрал это. Глубоко вдохнуть, задержать дыхание, попытаться почувствовать благодарность за то, что он попытался. Так они делают на групповых сессиях. Ищут хорошее. Он пытается, он прилагает усилия. Еда та же, одежда та же — сейчас она это видит, когда её внимание не обращено на один только фартук — на фоне играет Чет Бейкер, красное вино в бокале — её любимое, и если он так старается, то меньшее, что она может сделать, — собраться с духом и ответить ему тем же. — Ты отлично постарался. — Спасибо. Они были в крохотной квартирке в Эстонии, на кухне раз в пять меньше той, на которой они были сейчас. Нескольких неудачных попыток спустя он всё равно был полон решимости довести паприкаш до совершенства и поразить её вкусовые рецепторы наповал. Про паприкаш они тогда забыли на несколько часов, пока он не пригорел из-за их небрежности. Это был чудесный вечер. — Помнишь, что было потом? — она игриво проводит ладонью по его плечу и трепещет, когда он кивает. — Не хотите ли потанцевать, мисс Максимофф? Прямо как тогда, на той крохотной кухне, Ванда берёт его протянутую руку в свою и позволяет ему притянуть её к себе; их тела соприкасаются, свободной рукой он обнимает её за талию и прижимает к себе, окружает её неповторимым ароматом чистоты с металлической ноткой от вибраниума. Она изо всех сил притворяется, будто этот миг точь-в-точь такой же, каким он был тогда, но это невозможно: он обнимает её без нежности, он раскачивается, но не с ней и не под музыку, а под какой-то неестественный ритм из его сомнительных представлений о том, как танцуют влюблённые. — Вижн, я... Он смотрит на неё; его голубые глаза выцвели, и шестерёнки в них не вращаются. Что за выражение на его лице? Привязанность? Беспокойство? Апатия? Почему он наклоняется к ней: хочет поцеловать её или знает, что обязан? Ванда не хочет, чтобы всё пошло насмарку из-за неё одной, и потому даёт ему себя поцеловать. Выходит неуверенно, мягко и пусто. Нет ни искры, ни страсти, ни единого следа мужчины, которого она любила и который любил её так сильно, что она иногда едва могла дышать. — Извини, — Ванда отстраняется, обходит его, чтобы добраться до задней двери дома, и придерживает её магией, дабы она не захлопнулась с грохотом за её спиной. Здесь она тихо плачет и боится, что, если она издаст хоть звук, он придёт её проведать. Будто он на это запрограммирован, а не потому, что он о ней беспокоится. Так проходит её каждый день, каждый день с тех пор, как они его вернули. И ей больно, наверное, даже сильнее, чем когда он был просто мёртв. Она должна была дать ему остаться мёртвым, но Хелен и Шури были так уверены, так непоколебимо уверены, что смогут его вернуть, что она им поверила. — Не против, если прерву твоё барахтанье в жалости к себе? — доносится с заднего двора. Темноволосая женщина машет ей через ограду. Ведомая любопытством, Ванда идёт по траве, пока не оказывается достаточно близко, чтобы разглядеть улыбку на лице женщины и её растрёпанные кудри. — Ты тут нигде не видела бездомного кролика? — Эм-м, нет? — она даже не знала, как бы она отличила бездомного кролика от дикого. — Но я буду начеку. Женщина улыбается шире. — Его зовут Сеньор Царапка. Большой мальчик, и шёрстка у него очень белая, но кусается противно, поэтому с ним надо поосторожнее, — женщина подмигивает, и становится непонятно, пошутила она или нет. — Увы, на имя своё он никак не отзывается, но не потому, что он его не знает, а потому, что у него сейчас фаза такая, как у трёхлеток, когда они становятся непослушными. — Буду знать, — вот поэтому она ещё не знакомилась с соседями. А ещё потому, что ей не хотелось прослыть той самой странной соседкой, но об этом, наверное, можно было не беспокоиться. Мало того, что её соседка довольно жуткая, так она ещё и легко может за нею наблюдать. И сколько уже вечеров её личные минуты скорби превращались в мероприятие на двоих? Сейчас она может либо остаться снаружи, чтобы за ней опять наблюдали, или зайти в дом и заняться тем, что они делают каждый вечер: рассесться по креслам на противоположных концах гостиной, включить ситком на фон, говорить только когда это необходимо, а затем отправиться в кровать, где он будет обнимать её без тени тепла и уюта. Какие заманчивые варианты. — Пожалуй, я спать. Ванда не успевает сделать даже шага, когда женщина её останавливает: — Как там твой муж, в порядке? — Он мне не муж. — Извини, — женщина смеётся и машет рукой; браслеты на её руке позвякивают, — Я и забыла, как нынче всё поменялось в отношениях. Если люди живут вместе, это больше не значит, что они женаты. Да, ей определённо нужно будет другое место для её вечернего уединения. — Да. Ну, в общем, я пойд... — В последнее время он сам на себя не похож, а? В ситкомах любопытные соседи милые, а не навязчивые и жуткие. Неважно, чего эта женщина хочет, Ванда должна дать ей простенький ответ, а потом зайти в дом. — Не очень. — Что случилось? Очевидно, ей не удастся сбежать, не рассказав этой женщине что-нибудь, поэтому она будет придерживаться самого простого ответа, а то у неё уйдёт неделя, чтобы пройтись по всей их истории. — Серьёзная травма мозга. — Ну да, после травмы и не такое может быть, — пауза в её словах приковывает Ванду к земле; взгляд женщины из отрешённого становится проницательным, уголки её губ приподнимаются, и она заявляет: — Но я почувствовала совсем не это. Итак, её соседка — сумасшедшая. Сумасшедшая дамочка с кроликом. Наверное, выращивает на заднем дворе особые травки. — Я даже не знала, что у тебя есть сожитель, пока сегодня не увидела его во дворе. Всегда чувствовала в твоём доме только один разум. Кто из них более сумасшедший: эта женщина или Ванда, раз она заинтересовалась? — Что ты имеешь в виду? — Давненько я не встречала Пустого Человека; наверное, уже два столетия, — кто она, чёрт возьми, такая? — Хотя теперь я начинаю думать, что ты не хотела, чтобы он таким стал. Не то чтобы я стала осуждать, если бы ты хотела, каждому своё, на вкус и цвет, сама понимаешь. — Что значит «пустой человек»? Женщина опирается руками на столбик ограды, её волосы рассыпаются вперёд, за ограду, и лицо серьезнеет. — Кто-то, кого лишили его сути. Мозг, тело, а внутри — никого. Это уже за пределами сумасшествия, это уже жестоко: эта невменяемая женщина питается её горем горе и каждый вечер смотрит, как она плачет. — Я его чувствую. Он там есть. — Неужели? — её мысленное «да» звучит не так уверенно, как она надеялась. Даже сегодня он делал всё правильно, всё, как она хотела, но каждое действие было... бездушным, пустым, не несло ни следа любви, которую он когда-то испытывал к ней. — Или, может, ты просто чувствуешь, как нейроны зажигаются, а остальное сама додумываешь? Слева от Ванды шуршит гортензия, и в поле зрения выпрыгивает белоснежный кролик, такого же цвета, какого был Вижн, когда его воскресили. Кролик огромный, больше любого кота. — Вот ты где, демонёнок, — кролик лениво прыгает через ограду, сквозь дыру, про которую Ванда даже не знала. Женщина наклоняется и исчезает из виду, потом снова появляется с кроликом на руках. — Доброй ночи, Ванда. Если однажды надо будет одолжить стаканчик сахара, не стесняйся обратиться ко мне.