Глава 3

Когда она оказывается на месте, входная дверь уже слегка приоткрыта. — Агата? Проходит пять секунд, и нет ни заговорщической ухмылки, ни хитрого голоска, который сказал бы ей, «Я тебя ждала». Было вполне возможно, что Агаты не было дома, но её машина ещё стояла перед домом, и Ванда сама видела Агату через забор меньше чем час назад. Даже если Агата и уехала куда-нибудь, скажем, на велосипеде, то Ванде всё стоит зайди в дом и проверить, что Агата нигде не лежит без сознания или убитая. Это правильно. Не стучась и больше её не зовя, Ванда осторожно открывает дверь, проскальзывает внутрь и закрывает дверь за собой. Внутри никого, и на столе нет ни чая, ни мёда, ни книг. На пальцах Ванды танцуют алые всполохи, пока она идёт наперекор каждой разумной мысли, говорящей ей повернуть назад и вернуться потом, или хотя бы взять с собой Вижна в качестве подкрепления — она не в силах слушать и идёт глубже в дом. За гостиной оказывается гораздо более современная кухня с изящной и ухоженной чёрной техникой, но на стеклянной плите всё равно стоит чугунный котёл, предупреждающий каждого взломщика о том, что его ждёт. По правую сторону — вращающаяся дверь, которая, если слегка толкнуть, ведёт в коридор. Пол скрипит под первым же её опасливым шагом и заставляет Ванду окутать ноги своей магией, чтобы заглушить звуки шагов. Первая комната оказывается своего рода офисом, наполненным обыкновенными на вид книгами, ничем не отличающимися от тех, которые они держат дома у себя, — нигде не видно тех древних, потрёпанных фолиантов, которые Ванда наблюдала в прошлый раз. Может быть, у Агаты есть заклинания, которые позволяют их маскировать. Что-то подобное обязано существовать. На столе ничего, только чеки и бухгалтерская книга с продажами в аптечной лавке — так она решает, когда видит там что-то про зелья и эликсиры. Судя по сайту «Ведьминого котла», там у всего сверхъестественные названия. Следующая комната — спальня с огромной кроватью, накрытой вычурным фиолетовым одеялом из бархата, обложенной дюжиной декоративных подушек со всякими оккультными узорами на них. С потолка свисают талисманы, поблёскивая, поворачиваясь то к солнцу, то от солнца. На стене картины с ведьмами-персонажами из книг, и картины выставлены в виде пентаграммы — потому что, очевидно, показывать всем, что ты ведьма, жизненно важно для украшения дома. Картину, которая располагается в центре, Ванда раньше никогда не видела; на ней несколько женщин (ведьм, как она предполагает) окружают чёрного козла с изящным венком из зелени, нанизанном на его рога. Чем дольше она смотрит на эту картину, тем больше она замечает: например, некоторые из женщин предлагают козлу своих детей, один из этих детей — уже выглядит как скелет, и на фоне — ещё больше детей, насаженных на кол. Ничего удивительного, что Вонгу не нравится, как изображают ведьм. Пугающе, вызывающе, непристойно — так он говорит. Вдоль стены стоит комод из черного дерева, усыпанный браслетами и кольцами; рядом зеркало, которое не уступает ручному зеркальцу из «Белоснежки», флаконы с лосьонами и, возможно, духами и рукописные заметки, похожие на те, что были в книге, которую показывала ей Агата. Стоит Ванде потянуться к двери шкафа, как она слышит тихую песню из другой комнаты с нежной, успокаивающей мелодией, как у колыбельной. Сейчас ей нужно либо уйти, либо громко что-нибудь сказать, но она не может ни того, ни другого и вместо этого пробирается по коридору, окутав ноги магией, пока не добирается до комнаты, откуда исходит песня. Дверь приоткрыта, но в комнату невозможно заглянуть, не обнаружив своё присутствие. Чуть отступая назад, Ванда берёт зеркальце из спальни и использует магию, чтобы поднести зеркальце и заглянуть в комнату. Агата сидит в кресле-качалке с ворохом одеял в руках и продолжает низким голосом петь песню, слова которой не разобрать. Ничто в этом доме не говорило о том, что здесь есть ребёнок; честно говоря, это худший дом, какой можно придумать для ребёнка со всеми здешними зельями, и благовониями, и неизвестными растениями. Ванда наклоняется чуть ближе, пытаясь повернуть зеркало так, чтобы заглянуть в ворох одеял. Когда она поднимает взгляд к отражению, Агата смотрит прямо на неё. Её магия заходится судорогой, и зеркало падает на пол. Чёрт. В глубине комнаты кресло-качалка медленно останавливается, и на смену его скрипу приходит стук ботинок по полу. Агата открывает дверь, качая головой, и выразительно цыкает. — Скрытности среди твоих талантов нет. Женщина проходит мимо, задев её, жестом приглашая Ванду следовать за ней. Ванда ненадолго заглядывает в комнату. Кресло-качалка накрыто наполовину вышитым покрывалом, игла все еще торчит, словно занимая место. Рядом со стулом стоит большая клетка, на дне которой - измельченная бумага, миска для еды и подстилка в форме черепа. Внутри белый кролик, который ест из миски, шевеля ушами. — Ванда? Справившись с замешательством, Ванда присоединяется к женщине в гостиной, где уже расположился поднос с чаем и бутербродами. — Извини за... — Я не выношу людей, которые извиняются лишь потому, что их поймали. Либо открыто признавай свои хитрости, либо не занимайся ими. — Агата добавляет злостное количество мёда в свой чай и полирует это ложечкой сахара. — Ты уже что-нибудь решила? Такой откровенной и раздраженной она никогда свою соседку не видела. — У меня есть несколько вопросов. Начнём с них. Вижн всегда хвалила Ванду за умелое закатывание глаз, но она бы не получила даже утешительный приз, если бы вступила в соревнование с Агатой. — Итак? Сегодня утром, когда она пристально смотрела на календарь, вопросов было много, а сейчас они просто испаряются, стоит ей открыть рот. Вижн хотел в чём-то убедиться. У него были требования. Если она вспомнит падающие листья, безмятежность их поездки, может, и это вспомнит. Это было какое-то совершенно Вижновское волнение... точно, вот оно. — Кто-нибудь от этого пострадает? — Зависит от того, насколько хорошо всё делать. — Конечно же, чёткого ответа нет. — Если ты будешь меня слушать, подготовиться и доверишься себе, тогда никто не пострадает, никто и не узнает, что ты это сделала. — А если что-то пойдёт не так? Агата откидывается на подлокотник дивана, поддерживая чашку магией, чтобы не разлить. — Ты будешь иметь дело с существами из других измерений и магией хаоса. Я уже говорила, что эту магию нужно держать в узде; если этого не делать, то своей небрежностью ты можешь погубить сколько угодно людей. В её голове вспыхивает воспоминание о Лагосе: как разрывается бомба, пока она никак не может от неё избавиться; как пыль и пепел оседают на всех поверхностях и как их вкус душит её потом сутками. — У нас осталось только восемь дней. Как мне готовиться? Она хочет добавить: «Если я на это правда пойду», но пауза после её слов уже получилась для этого слишком долгой. — Слушай меня. Делай всё, что я тебе скажу. — Звучит легко, а ещё звучит как опасная дорожка к тому, чтобы ею воспользовались: она понятия не имеет, на что эта женщина потребует от неё пойти. — Нужно закрепить чары, руны и сигилы, причём и на месте ритуала, и у тебя дома. Некоторые заклинания тебе придётся отрабатывать, хотя бы чтобы понять их язык и почувствовать вкус этих слов во рту. Будь у нас больше времени, я бы заставила тебя побродить по парочке мелких измерений, но сейчас это невозможно. Список получается суровый, особенно с учётом того, что о ведьмовстве она не знает ровным счётом ничего. — А ты вообще сделала хоть то единственное, о чём я тебя попросила? Ты его уже пометила? До Ванды не дошло, что это, оказывается, была домашняя работа, а не просто информация к сведению. — Ещё нет. Пока нет. — Честно говоря, ей было совсем не до этого, потому что при одной мысли сделать хоть что-то из того, что предлагала Агата, её опутывало скользкое, холодное, неприятное чувство. Пусть Вижн не в себе, он всё равно живой, и это будет как-то... аморально, использовать его, даже если это ради его же блага. — Я пока не могу себя заставить. — Такой природный талант, а ты его растрачиваешь лишь потому, что тебе чуть-чуть неуютно. — Из воздуха возникает новая книга, на этот раз ничем не примечательная, обёрнутая в такую же зелёную ткань, какая пряталась под суперобложками всех книг, которые любила читать её мать. — С твоей силой ты можешь заставить мир прогнуться под любой твой каприз, а ты одержима ничтожными моралями вместо того, чтобы делать то, что нужно сделать. Агата протягивает книгу и ждёт, чтобы Ванда взяла её. — Это книга базовых заклинаний. Выучи те, которые помечены закладками. — Меж страниц выглядывают бумажные заячьи ушки-закладки. — Я отправлю тебе коробки с вещами и чёткие инструкции, что с ними делать. Ни на шаг от инструкций не отступай. Ванда не знает, что делать с тихой яростью в голосе Агаты — ни единого следа её обычного остроумия и очарования. Наверное, послушание сработает лучше всего. — Хорошо. — Через пару дней потренируем главные заклинания. К тому времени твоя метка уже должна быть на нём. Если ты не найдёшь нужное тело, пока ты в другом измерении, у тебя ничего не выйдет. Раньше выражения использовались такие, что казалось, что это душа Вижна должна будет найти тело — теперь, видимо, это работа Ванды. Она вообще к этому готова? А готова ли она ждать ещё год и мучиться в своём существовании с Вижном? И Агата, и Вонг предупреждали её о паразитах, которые могут пробраться из другого мира, и она сомневается, что риск этого уменьшится, если она будет действовать безрассудно. Теперь, когда она задумалась об этих существах, ей хочется понять, правду ли обнаружил Вонг. — Ты знаешь, кто такой Мефистофель? Агата едва не роняет свой сэндвич с огурцом и в последний миг спасает его небрежным взмахом силы. — Где ты вообще услышала это имя? — От одного колдуна. Теперь сэндвич медленно крошится у неё между пальцами. — И что ты сказала колдунам? — Ничего. Я просто хотела узнать, слышали ли они о пустых людях. Агата нарочито медленно вытирает руку полотенцем. — Колдунов не заботит грязная работа мира магии, они запираются в своих Санктумах и держатся своих высоких идеалов и правил. Пустые люди — беда плебеев, это единичные проблемы, которые никогда в их глазах не будут достаточно серьёзными, чтобы заставить их вмешаться. Ещё они любят упоминать Мефистофеля к месту и нет, как детскую страшилку, чтобы отпугнуть новичков от глубинных измерений. — Вдруг к Агате возвращается самообладание, и она заливается смехом над чем-то, что кажется ей забавным. — Раз они тебе это сказали, значит, что они не имеют понятия, в какие измерения ты пойдёшь. В тёмных углах этих измерений никакие демоны не прячутся. — А что прячется? — Их называют по-разному; я называю их так, как меня научили: Ши. — Вонг говорил то же самое слово и никак его не объяснил. — Духи, феи, сверхъестественные существа. Это часто неправильно переводят как «подземный народ», всё из-за курганов на землях друидов, а на самом деле это создания из других измерений. — Агата допивает чай и наливает себе ещё, не торопясь с объяснениями. — Их главная цель — добраться до других измерений и посеять там хаос. То же самое, что во время пьянки разгромить отель. Не их дом, не их проблемы. В этом есть смысл, думает Ванда. — И ты научишь меня их находить? — Это есть в одном из твоих заклинаний. — Агата похлопывает по книги, лежащей у Ванды на коленях. — Тебе пора начинать их учить. Ванда прижимает к груди книгу и поднимается, не зная, стоит ли ей благодарить женщину напротив, извиняться перед ней или просто уходить. Она знает одно: ей больше не хочется здесь находиться, потому что стены здесь давят на неё и таят угрозу. — Я дам тебе знать, когда буду готова. Если вообще будет.

***

Вижн ушёл на еженедельную встречу с Шури и Хелен, поэтому дом почти на весь день остался в распоряжении Ванды. Этот день она проводит за чтением книги, которую дала ей Агата; задача тяжёлая: выяснить, на каком языке заклинания. Пока что она пробовала делать снимки отдельные фрагменты текста, а потом искать по фото или загружать их на всякие сомнительные форумы, но от этого ей ничего яснее не становится, как и остальным интернет-сыщикам, которые к ней присоединились. На одном сайте обсуждение докатилось до споров о древних рукописях и о том, было ли это всё на языке атлантов, что подтвердило бы существование рыболюдей. Есть рыболюди, нет рыболюдей — Ванду это не волнует. Пока она не узнает, что именно это за язык, она не сможет найти в интернете, как эти слова произносить. У входной двери слышится характерный звон. Ванда, не поднимая взгляда, здоровается: — Привет, Вижн. — Ванда. Обычно он проходит мимо, чтобы начать готовить ужин, потому что он всегда что-то да делает. Но сегодня он останавливается, когда оказывается у дивана, и она закидывает голову назад, чтобы посмотреть на него снизу вверх. — Что такое? — Вижн молча садится рядом, и отделяет их всего одна диванная подушка вместо двух, которые уже казались почти обязательными, и он держит её за руку — она хотела бы сказать, что держит нежно, но нежности в этом жесте нет, просто нет давления. Всё это очень странно. — Всё нормально? Отстранённое «Добрый вечер, Ванда», за которым следует неровное прикосновение его губ к её щеке. Она почему-то не может пошевелиться, не может даже выдавить из себя «Вечер», не говоря уже о том, чтобы ответить тем же. Он отстраняется даже быстрее, чем подошёл и тихо произносит: — Прошу прошения, если перешёл границы. Потом он отпускает её руку, а его рука поспешно ускользает к нему на колени, сжимаясь в тугой кулак. Давление поцелуя ещё держится на коже; смысл случившегося не доходит до конца, пока она не поднимает ладонь и не касается места, где он её поцеловал. — Всё… всё нормально. Просто ты застал меня врасплох. Вижн кивает. — Я понимаю, что физическое проявление привязанности между нами теперь практически отсутствует. — И не без причин; она была уверена, что и он эти причины понимал. — Однако после визита Агаты я часто размышлял, почему это произошло. «Потому что ты не Вижн», — ей хочется ответить, но она прикусывает язык. Это не его вина, он вообще ни в чём из этого не виноват. Ей нужно помнить мантру с терапии: «Вы злитесь на то, что случилось, а не на них». — Я исследовал свои воспоминания и обнаружил, что физическая близость была центральным аспектом наших отношений. На их встречах в разных странах он не мог перестать её касаться; ему нужно было хотя бы накрыть её руку своей — как он только что попытался сделать и после чего она его оттолкнула. — Я не осознавал, до какой степени между нами снизилась частота таких взаимодействий. Это произошло не потому, что таково было моё намерение. Я полагаю, что важно попытаться снова наладить этот контакт. В её голове проносятся противоречивые мысли, и первая — это всё результат какого-то заклятья, наложенного Агатой; Ванда была неспособна сделать то, что до́лжно, и у Агаты лопнуло терпение. Другая мысль: такие маленькие моменты и нужно искать. Одна женщина, Кайя, которая уже «выпустилась» из их группы, рассказывала про первый раз, когда её муж вновь проявил к ней нежность после несчастного случая на стройке, который превратил огромную часть его лобных и теменных долей мозга в месиво; это был тот самый якорь, которого им недоставало и после которого им стало легче друг с другом общаться. Она подчеркнула, что это было нелегко, но именно осознанные усилия дали им вместе установить новый порядок вещей. Неважно, почему Вижн сейчас это делал — она последует за Вижном, куда бы это их ни завело, и она будет стараться, как он, хоть она и предпочла бы и дальше его избегать. — Звучит как хорошая идея. — Она подчёркивает свои слова, неуверенно касаясь его колена. Он опускает взгляд на её руку, изучая её, как будто эта рука — представитель незнакомого инвазивного вида, а потом он, как один из безмозглых учёных в хоррорах, которые они иногда смотрели, он касается этого странного существа, накрывает её руку своей и сжимает; возможно, ободряюще. — Замечательно, — в слове больше не слышно тех незаметных интонаций, которыми он его наделял; нет слишком растянутой «з», и голос больше не взлетает повыше к концу слова. — Хелен предоставила мне несколько брошюр, которые могут помочь тебе справиться с неуверенностью касательно предстоящих шагов. Он достаёт ворох сложенных втрое буклетов из конверта, которого она при нём не видела, когда он только зашёл. У буклетов следующие заманчивые названия: «Черепно-Мозговые Травмы и Сексуальное Влечение», а также «Сексуальное и Эмоциональное Здоровье После Черепно-Мозговых Травм». Теперь она убеждена, что это работа Агаты: она как-то заколдовала, как-то воздействовала на его нейроны. — Ты уверен, что хочешь этого? — Я бы не дал тебе эти брошюры, если бы я не был уверен. — Это... ладно, это справедливо. — В животе что-то трепещет, но она знает, что совсем не так, как когда он впервые предложил ей заняться сексом: не то обострённое предвкушение, не то желание толкнуть его на диван и сделать его своим прямо сейчас; нет, этот трепет медленно, но верно проваливается в бездну тревоги. — Наверное, давай дойдём до этого естественно, начнём с малого, не будем торопиться. Настолько, насколько они это могут за те дни, что дала ей Агата; если не предполагать, что Ванда подождёт ещё год. — Меня это устраивает. — Никак не меняя тон голоса и не выказывая эмоций, он переходит к будничному разговору, как будто он ничем не отличается от того, что они только что обсуждали: — Что ты читаешь? Ванда пристально смотрит на книгу и на слова, которые не может понять; сейчас в этой книге больше смысла, чем в человеке, сидящем рядом с ней, всё ещё неподвижно сжимающем её руку. — Это книга с заклинаниями для начинающих. ...От Вонга. Я подумала, что это неплохое начало для оттачивания моей магии. — Видимо, он не заметил, как она колебалась, ведь его взгляд был прикован к словам в книге, а не к дыре в её истории. — Но я даже не знаю, как хотя бы что-то из этого произнести, а Вонг настаивает, что произносить нужно именно на этом языке, пусть и не ясно, что это за язык. — Можно? — Ванда передаёт ему книгу, и на его лице образуется сосредоточенный прищур, который Ванда всегда любила. — Судя по всему, это мешанина, — слово «мешанина» явно не стоит говорить таким академическим тоном, — бесчисленных древних языков. Неудивительно, что и гугл, и её кучка озабоченных Атлантидой оказались бесполезны. — Ты знаешь, как это говорить вслух? Вижн пристально изучает страницу секунд десять, изредка убирая руку, чтобы перелистнуть ещё пару страниц; потом он возвращается к странице, с которой начал, с вердиктом: — Да, я думаю, что смогу расшифровать. Наконец-то судьба ей улыбнулась. — Значит, ты мне поможешь? — Разумеется, — говорит он с едва заметной улыбкой, улыбкой, на которую Ванда даже отвечает. Следующие несколько часов они проводят в таком цикле: Вижн читает ей слова по отдельности, Ванда их повторяет, Вижн уведомляет её о том, что над её произношением ещё придётся поработать, и у него всегда хватает такта не намекать, что у Ванды это получается из рук вон плохо; вместо этого он объясняет, какие движения совершать ртом, языком и/или зубами, чтобы получился нужный звук. Это заставляет его произнести слово ещё раз, и её повторить за ним, пока у неё не получится правильно. Изредка ему приходится нежно брать её за подбородок и помогать с положением. Когда у них есть чёткая, конкретная задача, их взаимодействие проходит... привычно, легко, с мелкими прикосновениями и смешками (её смешками). Иногда слышится раздосадованное «Ванда», и тогда она специально произносит слова неправильно, чтобы притянуть его поближе к себе. Это и правда весело, хоть у них и уходит почти четыре часа на то, чтобы закончить первое заклинание; от этого заклинания, когда она впервые произносит его полностью, по всему периметру их дома вспыхивает мерцающая стена из света. — Что я сделала? — Судя по содержанию, это защитное заклинание. — Он сверяется с книгой, и впервые за весь вечер она может только смотреть на него и ценить: его заботу, его терпение, то, как прекрасны рельефные линии его лица — чуть более красного, чем обычно, — идеально обрамляющие губы. — Похоже, оно одновременно не пускает внутрь посторонних… и, как тут утверждается, ещё и удерживает тех, кто уже внутри... ну, внутри. — Тюрьма, значит? — Полагаю, в каком-то смысле да. Ничуть не обеспокоенный своим заточением, Вижн поднимается с книгой в руке, кладёт между страниц палец, чтобы не потерять нужную, и подходит к магическому барьеру. Свободной рукой он тянется к стене. — Ты что, правда просто возьмёшь и прикоснёшься? — Вопрос получается более злым, чем она хотела, пусть её злость и оправдана. После всего, через что они прошли, после всего, что пришлось сделать, чтобы вернуть его, он просто рискнёт всем из любопытства. — Ты не знаешь, что оно может с тобой сделать. — Не знаю. — В этих словах нет ни капли раскаяния. — Никак иначе не узнать, можно только проверить. Утверждение логичное, но не дающее никакого шанса альтернативам. — Можно кинуть в него подушку. Теперь он по-настоящему колеблется, и она чувствует, как в его голове крутятся шестерёнки. — Полагаю, это приемлемая альтернатива. Она провожает его взглядом, когда он подбирает с ближайшего кресла подушку с рисунком в виде маленьких подсолнухов и с золотыми кисточками по краям, прикидывает вес подушки в руке, чтобы собрать нужные данные, а потом бесцеремонно бросает её в сторону заклинания. Подушка взрывается и рассыпается на мелкие дымящиеся кусочки ткани и перьев. На месте подушки мог бы быть он. — Занимательно. — Ему сейчас в третий раз угрожает смерть, а всё, что он говорит — это «Занимательно». — Очень хорошо придумано, Ванда. Никакие комплименты не могут укротить поднимающуюся в ней ярость, ярость за все эти недели, проведённые в аду, забурлившую с новой силы после такой беспечности, после того, как он не выказал ни единой реакции на то, что он пытался себя убить. — Ты мог умереть. — Я не думал, что это было возможно. Она во всём видит возможную смерть; видимо, в отличие от него. — Удивлена, что ты об этом в принципе подумал, потому что в последнее время кажется, что ты вообще ни о чём не думаешь. Это несправедливо по отношению к нему, но слова всё равно вырываются из неё, и она не берёт их назад. Впервые с тех пор, как его воскресили, он заметно ёрзает: пока говорит, он поглаживает корешок книги с заклинаниями. — Мои навыки принятия решений на данный момент притуплены. Мы с Хелен работаем над тактиками, которые помогут это компенсировать. Я... — настоящая пауза. Неужели он волнуется? Правда волнуется? Или уже неспособен собрать связную мысль? — Я не хотел тебя напугать или расстроить. Прежде чем она успевает даже подумать, принимать ли это недо-извинение, он продолжает, словно не может остановиться: — Ты создала его, и меня к нему потянуло, — он кивает в сторону барьера, стараясь не подходить слишком близко. — Мне нужно было прикоснуться к нему… почувствовать, будто… — последние слова звучат куда тише, почти болезненно, если он теперь вообще умеет чувствовать боль, — …я снова могу быть частью тебя. — Ты же знаешь, что я всё ещё здесь. То, что его радужки больше не вращаются, как раньше, добавляет его взгляду пристальности. — Правда? И это слово так напоминает ей её собственный вопрос о том, осталось ли в нём хоть что-то, — теперь она понимала, как глубоко такой вопрос мог ранить. — Я понимаю, что мы в необычной и трудной ситуации, но я старался быть рядом и проявлять к тебе внимание, а ты постоянно от меня убегаешь, зачастую ещё и буквально, не говоря уже о том, как ты отстраняешься эмоционально и умственно. — Это не я тут эмоционально отстранённая. Внезапно в нём что-то щёлкает, и в нём поднимаются настоящие, неподдельные чувства. Он злится, хоть его голос и остаётся ровным и безэмоциональным, каким он был с тех пор, как вернулся: — Я готовлю тебе твой любимый ужин, а ты убегаешь. Я убираю весь дом, я забочусь о твоих нуждах, я спрашиваю тебя, как прошёл твой день, а ты отвечаешь мне односложно. Каждый вечер мы сидим друг напротив друга, и ты притворяешься, что меня здесь нет, не разговариваешь со мной, даже если я выбираю интересную тебе тему. Я пытаюсь быть нежным, а ты либо стоишь на месте и не двигаешься, либо уходишь. Сегодня ты замерла, стоило мне тебя коснуться. — От этого выговора ещё больнее. Все поступки, которые казались ей пустыми или неловкими, теперь стали в её глазах поступками человека потерянного и запутавшегося. — Каждый раз я пытаюсь вести себя так, как тебе нравилось, и отсутствие взаимности даёт мне понять, что этого недостаточно. Я понятия не имею, что делать, Ванда. Я не просил, чтобы меня воскрешали, я ничего в завещании про это не писал, и поэтому я стараюсь, как могу, найти место в мире, который совсем не похож на тот, каким он был до моей смерти, в мире который совсем пустой. Это уже не звучит, как результат случайных вспышек нейронов. Он прав в том, что мир в последнее время казался пустым, но вдруг Агата ошибается, вдруг это не он сам причина этой пустоты? Вдруг он всё это время был рядом с ней? — Вижн. — Она поднимается и неуверенно подходит к нему, потом так же неуверенно поднимает руку, чтобы коснуться его щеки. — Мне... — Что «мне»? Было грустно, одиноко? Она злилась, запуталась, отчаялась, она решила, что он ненастоящий человек, чтобы ей не приходилось задумываться о том, как он воспринимает её поступки? — Мне жаль. Я не хотела тебя бросать. Я просто была так растеряна. — Я понимаю. — Это самое искреннее, что он сказал ей с тех пор, как вернулся; голос всё ещё ровный, всё ещё спокойный, но слова честные. — По крайней мере, — Вижн кладёт руку поверх её руки, — теперь мы рядом, верно? — Да. Она больше не замирает под его вопрошающим взглядом, как было на кухне много ночей назад, когда замечает его пристальный взгляд, — теперь она его принимает, и приподнимается, чтобы ответить на его поцелуй, уже не такой крепкий, как прежде; но, может, как прежде уже и не будет, ведь они теперь другие люди, и целует он её нежно, по-доброму, и, возможно, этого хватит. — Ты бы хотела продолжить работать с книгой? Книга будешь нужна только если его душу и правда придётся искать. — Не очень. — Важна проводит большим пальцем по его щеке, и сейчас, когда она стоит к нему так близко, она видит, как радужки его глаз дёргаются, пытаясь войти в движение. — Думаю, сейчас я хочу только тебя. Она поднимается на цыпочки и целует его; не так, как он её целовал, мягко и легко, а умоляя, с тоской по той жизни, которая у них была раньше; она отчаянно прижимается к нему всем телом, чтобы ощутить любимый контраст между вибраниумом и кожей. Ответ всё такой же неподвижный, лишённый эмоций, как в прошлый раз, ответ, от которого она в прошлый раз расплакалась. Но вместо того чтобы отпрянуть и убежать, она остаётся достаточно долго, чтобы его пальцы едва заметно сомкнулись у неё на талии. Она решает считать это нерешительностью, растерянностью, незнанием, как себя вести. Она уже учила его этому раньше; всё, что ей нужно, — взять инициативу на себя. Шепча в крошечный промежуток между их губами, она спрашивает: — Скажи, если я перейду границы, хорошо? Его ответ такой же тихий: — Границы ещё не перейдены. Этого ей достаточно, чтобы притянуть его ближе и поцеловать по-настоящему. Ему требуется секунда-другая, но он всё же отвечает: губы чуть-чуть приоткрываются, углубляя поцелуй, пальцы скользят по её спине, пока рука не обхватывает её талию, не желая её отпускать. Это не привычный для неё рай: это не так безумно, не так страстно, как во время всех их встреч, когда с момента своего прихода Вижн держался максимум минуту, прежде чем снять с неё одежду и уложить её на ближайший к ним предмет мебели. Ему всё ещё не хватает страсти и голода, но на вкус он как раньше, на ощупь как раньше, и мышцы его тела отвечают на её касания, и его желание видно физически, даже если эмоционально оно проявляется недостаточно, — и ей этого хватает, чтобы найти в себе смелость сказать «Пойдём», отпустить его, убрать руку от его лица и взять его за руку, — их пальцы переплетаются — чтобы потянуть его к лестнице. — Ты не хочешь сначала свериться с брошюрами? — Не очень. Её решение становится окончательным, когда на его лице возникает едва заметная усмешка. Он говорит сухо, но почти лукаво: — По статистике, это наиболее вероятный ответ, который можно от тебя получить, — и это побуждает её и дальше вести его вверх по лестнице в их спальню. Они иногда сбиваются с шага, но пытаются возродить все те годы, когда их танец был безупречен: Ванда ведёт его руки по своему телу, показывает ему, что он вполне себе может обхватить её груди, задрать её рубашку вверх, повести себя неприлично. Когда он укладывает её обратно на кровать, она прижимает его лицо к своей шее, и он вспоминает, как проводить дорожку из поцелуев вдоль изгибов её тела, как спускаться к груди, задирая рубашку так, чтобы дорожка почти не прерывалась; как продолжать дорожку вдоль её живота, пока он не решит её раздеть и пока она, нетерпеливая, не сбросит с себя одежду. Его руки движутся уверенно и не дрожат, он подушечками пальцев расчётливо исследует её кожу, уделяя особое внимание всем тем местам, прикосновения к которым заставляют её извиваться и хихикать, или резко втягивать воздух в лёгкие, или умолять его продолжать. Ванда прикрывает глаза, когда видит, как свет Камня Солнца уходит на закат меж её бедёр и, хоть она и пытается этого не делать, она всё равно вспоминает, как это было раньше: великолепный контраст тёмно-красной кожи с её собственной, их смех, когда они шутили, что Камень Разума освещает им путь к удовольствию, то, сколько времени и сил он тратил, чтобы найти самые лучшие способы довести её до оргазма. Он не забыл всего, чему успел научиться. Ничто уже не как раньше, но его движения действенные, пусть они и механические, пусть его руки и просто её поддерживают, а не впиваются в бёдра от накопившегося желания. Там, где не хватает страсти, Вижн компенсирует это усердием: по её коже бегут мурашки, её дыхание учащается, с её губ срываются судорожные вздохи, пока он всё ближе приближает её к оргазму. Когда он наступает, она содрогается всем телом и может лишь издавать невнятные стоны, и он сразу останавливается: не оставляет поцелуй на её бедре, не дразнит её лишними мазками языка; его работа закончена закончена, и он приподнимается, чтобы заглянуть ей в глаза — не то чтобы она может увидеть его собственные глаза в такой темноте, просто Камень Солнца даёт ей знать, что Вижн пристально на неё смотрит. — Иди сюда. — Она переворачивается на живот и подползает к нему, хватает его за руку, чтобы повалить на матрас, а затем седлает его бёдра. — Я ещё не перешла границы? — Не перешла. — Слова подчёркнуты тем, что одежда на нём исчезает, и свет Камня Солнца и мерцание её магии отражаются в завораживающих дорожках, выложенных пластинами вибраниума. Только это ей и нужно, чтобы сесть на него, чувствуя, как он легко проскальзывает внутрь. Он не стонет, его дыхание не сбивается, он не шепчет её имя, будто молясь высшим силам —неважно, как она двигается или как его касается. — Вижн, тебе..? — Пожалуйста, продолжай, — он выдыхает всего два слова, и всё её тело зажигается, охваченное желанием заставить его сказать ещё что-нибудь, издать какой-то звук, совершить какое-то непроизвольное движение — хоть что-нибудь. Теперь это вызов; она движется на нём, то прижимаясь к нему, то отдаляясь, её магия расползаются по всему его телу и ласкает его, — она знает, что раньше такие прикосновения отправляли его в забытье, он запрокидывал голову назад, закрывал глаза — ничего из этого сейчас не происходит, но зато он медленно-медленно берёт её за талию и тянет её вниз, прижимая к себе, задаёт её бедрам ритм, а потом она чувствует, как содрогается его тело, слышит, как он выдыхает, как он блаженно (она довольна собой) шепчет: — Ванда. Она без колебаний позволяет ему заключить себя в объятия, крепко прижать к себе, как он делал каждую ночь с тех пор, как вернулся. Но только сегодня она по-настоящему тает в его объятиях, наслаждаясь тем, как его пальцы перебирают ее волосы, как его губы касаются ее виска, когда он желает ей спокойной ночи. Хотя он уже не так, как раньше, тихо щёлкает и жужжит, но когда она прикладывает ухо к его обнаженной груди, то, кроме его дыхания, она слышит, как гулко бьется его сердце, отдаваясь эхом в его теле, но не потому, что он пустой, а потому, что он живой. Он здесь, с ней. И к чёрту Агату и все её древние книги.