1

I've got desperate desires and unadmirable plans my tongue will taste the gin and malicious intent

Ashley

      Малышка Эшли понятия не имеет, что ей делать.       Малышка Эшли, конечно же, вовсе не малышка, по всем законам Штатов — взрослая и самостоятельная, так что горестно вздыхать и дуться ей больше не положено. Тем более — истинная и не очень-то скрытая причина ее вздохов, Леон-чертов-Скотт-Кеннеди, с завидным упрямством не замечает ничего и никого.       Кроме Ады. Кроме Ады Вонг, которая словно специально создана для сложных отношений, влюбленных взглядов Леона и коктейлей в шезлонге у бассейна. Почему-то Эшли видит ее именно такой, хотя максимум их соприкосновения — пара коротких случайных встреч в поехавшей деревушке. Тем не менее, интуиция услужливо подсказывает: не то что не лезь, а близко даже не подходи, иначе выпотрошит и сожрет, и все — играючи, с ленцой и парой пренебрежительных взглядов.       Ада — страшная женщина. В смысле, воистину прекрасная физически, а потому — страшная в своем влиянии и какой-то колдовской над Леоном власти. У нее в рукаве всегда есть пара козырей: несокрушимая уверенность в своей привлекательности, а если что-то все же пошло не так, то бесшумный и равнодушный побег.       Эшли, вопреки внутреннему протесту, часто представляет Аду. Аду и Леона. Вместе. То, что они могут вытворять за закрытыми дверями. То, что Леон никогда не дал бы самой Эшли, и то, что он с удовольствием делает для Ады.       Эшли не ревнует — какие у нее на то права? — и не злится. Эшли лишь тоскует, невольно рисуя в голове образы того, как прекрасно все было бы, если бы Ада никогда не существовала. Леон улыбался бы ей, Эшли, и вовсе не так, как в долбанной деревне, когда улыбка оставалась единственным доступным способом сказать "бойся или не бойся, но мы выберемся, я тебя отсюда вытащу любой ценой". Он улыбался бы по-настоящему, без тени мрака, и водил бы ее в кино, которое им обоим служило бы фоном для чего-то более интересного. По крайней мере, в кино охранники Эшли согласились бы постоять где-нибудь по углам зала, в самой темноте, и не заметили бы лежащую на ее колене ладонь, большую и теплую, огрубевшую от оружия, но потрясающе ласковую.       Или ужины. Точно. Ужины. Они бы ужинали вместе где-нибудь, в самом обычном и отнюдь не роскошном месте, и Эшли прятала бы лицо за огромными солнечными очками вроде очков Ады, и они сидели бы плечом к плечу, и держались бы за руки под столом, и разговаривали бы о чем угодно. А потом — потом к Леону. Охране не хватило бы наглости ломиться в дом правительственного агента, и добрую половину ночи они стояли бы под входной дверью, тупо переминаясь с ноги на ногу и стараясь не замечать уж слишком громких стонов.       Разумеется, отец бы быстро узнал. Однажды он пришел бы к Эшли и сказал, что так не пойдет. Она бы пустила в ход слезы, увещевания, переработанные на современный манер диалоги бедняжки Джульетты, и отец, не желая разбивать дочке сердце, рано или поздно сдался бы и разрешил появляться новоиспеченной парочке на публике. А дальше — совершенно легальные свидания, заметки в светской хронике и Ада, растворившаяся в воздухе и больше никогда не появившаяся в поле зрения Леона.       Эшли взяла бы двойную фамилию. Стала бы Кеннеди-Грэм. Или Грэм-Кеннеди. Зависит от того, что одобрил бы отец. Кеннеди — замечательная и узнаваемая для политики фамилия, с блеском богатых шестидесятых, лоском безукоризненных нарядов Жаклин Кеннеди и грохотом трех выстрелов в Далласе.       Наверное, Эшли слишком романтизирует. Наверное, она слишком надеется на то, что Леон — действительно такой, каким ей показался: рыцарь без страха и упрека, но с парочкой метких бранных на языке. На языке, который вполне справился бы не только с будничным трепом. Господи.       Эшли придирчиво смотрит на себя в зеркало. На самом деле, она правда симпатичная, миловидная донельзя с этими большими невинными глазами, но... видимо, недостаточно. Недостаточно, чтобы Леон хотел ее, чтобы глядел со сдержанным восхищением и боялся потерять. Или не в этом дело? Сложно.       Эшли убирает волосы за уши — ладно-ладно, не лучшая ее часть — и придирчиво изучает свое лицо, такое знакомое и в то же время чужое после двух бессонных ночей. Стоит закрыть глаза, и она видит мертвецов, которые живее всех живых даже после выстрелов в упор, темный коридор с тяжелым лязгом доспехов, и единственную протянутую ей руку, в итоге хватающую за шкирку и утягивающую прочь от кошмара. Психотерапевт говорит, что нужно время и много-много терпения, чтобы на пике травмы не принять каких-нибудь опрометчивых решений.       Эшли тянется за пудреницей, но пальцы, замерев, так и не успевают ее коснуться. Какой смысл быть хорошенькой, если не можешь понравиться тому, кто нравится тебе? И все же. Она натянуто улыбается, стирая с лица печать разочарования, и пишет Леону очередное сообщение. С благодарностями, разумеется, и с шутливым (отнюдь нет) предложением присоединиться к ее охране.       Это уже неприлично. Писать вот так человеку, который никогда не переходил границ, но Эшли по-прежнему надеется.       Надеется, что однажды Леон все-таки перестанет отвечать, и она наконец-то смирится со всеми итогами ужасно одинокой влюбленности.

Ada

      Леон помнит обещание Ады.       Он помнит, что Ада, с ядовитой улыбкой на губах и в шаге от лезвия ножа, обещала поговорить обо всем. Условие было не очень-то легким — выбраться живым, но Леон-то выбрался, вопреки низким шансам Эшли с собой вытащил, так что настала очередь Ады выполнять свою часть сделки.       Чтобы добраться до Ады, Леону приходится лететь аж в солнечный Санта-Фе. Лететь почти вслепую и наугад, потому что "буду рада тебя увидеть" далеко не всегда означает гарантированную встречу. Скорее, наоборот, но Леон готов попытаться.       Из хороших новостей: Ада дома, в своем очаровательном и наглухо огороженном заборами особняке, который она превратила в подобие курорта лишь ради того, чтобы раз в месяц поваляться в белом шезлонге у бассейна. Из плохих: горничная сообщает, что хозяйка сегодня не в настроении и с самого утра попросила шампанского, так что Леону нужно умудриться вписаться в роскошную обстановку так, чтобы ничего не нарушить.       Горничная, давно запомнившая Леона по уставшему лицу и проблескам надежды в глазах, уходит на задний двор и через пару минут возвращается с простыми и понятными словами:       — Мистер Кеннеди, проходите.       На самом деле, это могло закончиться еще раньше — на угрюмых рожах охранников у главных ворот.       На самом деле, Ада никогда не ждет гостей, даже если эти самые гости — один-единственный Леон со своей извечной бессонной тенью под глазами.       Задний двор — неправильное выражение. То, что неизменно встречает Леона здесь, больше похоже на какое-то маленькое, закрытое от посторонних королевство. Ада не разбирается в кустарниках и деревьях, порой искусственные цветы от настоящих не отличает, но ее, шелковую и разморенную под солнцем, окружает сплошная зелень. Она и плавать-то не любит, максимум ногами с бортика небрежно мотает, но бассейн, огромный и ярко-голубой, переливается перед ней солнечными бликами. У нее так много роскоши, которая ей толком не нужна, и Леон — всего лишь часть этой роскоши.       Приятно иметь что-то, чего нет у других. Например, лучшего не-бойфренда, который не поленится и мир спасти, и прилететь утренним рейсом ради пары часов такого себе свидания.       Ада — жадная. Жадная ровно настолько, что уже за гранью нормального, но в конечном итоге именно безумцы правят балом.       Она, в своих неизменных темных очках и белом раздельном купальнике, небрежно салютует Леону полным бокалом и возвращается ровно ни к чему — к созерцанию бликов на воде.       У нее, между прочим, всего два шезлонга. Один для нее, а второй, как она объясняет, чтобы не слишком радовать и обнадеживать Леона, — для какой-то там подруги, которая с утра приходила. Леон лучше всех знает, что никаких подруг у Ады и в помине нет, но в ответ сдержанно кивает и усаживается не на тот шезлонг, что не-для-него-разумеется, а на край шезлонга Ады.       — Я так удобно лежала, — недовольно бурчит Ада, но, преодолев барьер сонной одури, двигается ближе к одному из подлокотников и по-хозяйски закидывает ноги на колени Леона. Свои длинные, блять, прекрасные ноги, на которые Леон не может не смотреть.       — Как ты? — Леон спрашивает с неподдельным интересом, как будто Ада честно ответит, но та отмахивается неопределенным жестом и отпивает свое шампанское.       — Лучше расскажи, как у тебя дела, — издевательски тянет Ада. — Видела твое фото с президентской дочкой на каком-то приеме. Получается, жизнь удалась?       Леон хмурится. Эта игла под ребро — совершенно лишняя. Он уже сам — одна большая несчастная игольница, в которую постоянно прилетает исключительно по старой памяти.       — Работа, Ада, — твердо, но тихо произносит он. — Ничего больше.       — Зря, — Ада безразлично жмет голыми плечами. — Ты бы хорошо устроился. Представляешь, сколько у нее денег?       В такие моменты Леону хочется схватить Аду за ее бархатные плечи и трясти, трясти, трясти, пока до той не дойдет, что в Санта-Фе вместо завтрака и всех дел просто так не летают.       — А мне какая разница?       — Тоже верно. С президентской дочкой брачный контракт был бы длиннее Библии. Да и ты теперь не обычный скучный коп, а самый успешный и самый молодой правительственный агент. Ты себя не в канаве нашел, так что теперь есть из чего выбирать.       — Тебя я как-то в мусоросжигателе нашел, и ничего, не жалуюсь.       Ада тянется, зевает, точно ей до ужаса скучно, и наконец-то снимает темные очки. Она долго смотрит на Леона, ожидая того самого несбыточного давай-взорвись-психани-разъеби-тут-все-уже-я-ненавижу-этот-сад, но тот, вопреки всем подколкам, совершенно искренне и с каким-то печальным покаянием произносит:       — Я скучал, Ада. Жутко скучал.       О, нет, она не ответит, не порадует ответным сентиментальным излиянием и первой объятий не предложит. Это придется делать Леону. И он делает. Гладит колени, поднимается осторожными пальцами выше к бедру и кромке белой ткани купальника. Ада бьет раскрытой ладонью по руке, но не по-настоящему, так, для острастки, а потом улыбается плотоядно и, резко сев, прижимается к губам Леона. Они у него жесткие, немного обветренные, но до того привычные, что Ада не станет жаловаться. Ей и некогда, потому что Леон умеет быть покладистым, но только не в те моменты, когда Ада в кой-то веки сама спускает его с привязи.       Такие странные отношения, мельком думает она, когда Леон нетерпеливо стаскивает с нее купальник. Хуже просто быть не могло. Она — со своим жутким голодом до богатства и обладания — с легкостью пресыщается Леоном, который, в свою очередь, всегда голоден до одного — до самой Ады. И даже с ним, с таким готовым на жертвы, она чувствует себя бесконечно одинокой.       Этот дом. Этот сад. Этот бассейн. Шампанское с утра. Леон. Его губы на ее шее. Руки на бедрах. Шумное дыхание.       Зачем их с Леоном безумие такое разное? Кто придумал, что он будет сумасшедшим из-за нее, а она — из-за чего угодно, но не из-за него и не ради него?       Все должно было случиться наоборот. Так легче.       Почему-то Аде становится до того тошно и невыносимо, что она мягко отталкивает Леона, юрко выбирается из плотного кольца его рук, молча встает с шезлонга и прямо так, голая, ныряет в чертов бассейн. Может быть, когда-нибудь она в нем все-таки утопится, в окружении своих диковинных цветов и шампанского по две тысячи долларов за бутылку, но явно не в один из тех дней, как сегодня, когда Леон, ошеломленный непониманием, вдруг тоже сорвется с места и прямо в одежде нырнет за ней.       

      Leon

      Возвращаться домой — всегда приятно, но даже эту маленькую радость Ада умудрилась отравить, превратив тишину в громогласный парад навязчивых мыслей. Леон бросает небольшой рюкзак на пол и первым делом идет к кухонному шкафчику, где уже несколько месяцев подряд его поджидает бутылка виски. Эта бутылка — самое явное напоминание о том, что каждая встреча с Адой — сомнительное удовольствие, которое, тем не менее, стоит буквально всего.       Тот чертов бассейн. Когда Леон нырнул следом за Адой, уже приготовившись вытаскивать ее, она горько засмеялась и плеснула водой ему в лицо. В итоге он, раздраженный и откровенно злой, вылез, уселся на бортик и еще долгих десять минут наблюдал, как та плещется и — маниакально — радуется неизвестно чему. Впрочем, радость быстро сменилась какой-то агрессивной настойчивостью, с которой Ада выбралась из бассейна и принялась стаскивать с Леона одежду. Он, путаясь в мокрой рубашке, утянул Аду за собой прямо на газон.       Забавно и странно, но она забралась на него, прижав к земле, и добрых два раза спросила: "Ты ведь мой, да?". Потом скажет, что это все шампанское и жара. Потом скажет, что ей до Леона нет никакого дела.       Ада. Ада. Ада.       Само ее имя — как какое-то древнее заклинание, которое обращает кровь в напалм и безжалостно поджигает.       Леон наливает себе полный стакан виски, явно переборщив, и за первым стаканом незаметно следует второй. Думать об Аде, существующей в его голове, — приятно и возбуждающе. Думать о реальной Аде — мучительно, но все еще возбуждающе. Должно быть, в глубине души он неисправимый мазохист, что подтверждает и набор заданий, выполненных за последние несколько лет. Только больной человек с суицидальными наклонностями подпишется на подобное.       Забавно, но именно после этой мысли и третьего, а то и четвертого, стакана малышка Эшли пишет Леону в очередной раз. В последнее время она зачастила писать, несмотря на то, что поводов у нее с каждым днем остается все меньше. Леон, в конце концов, уже отказался стать ее телохранителем, да и все благодарности давно получил (в таком объеме и выражениях, что аж неловко).       Обычно Леон отвечает. Отвечает что-нибудь легкомысленное и незначительное, после чего диалог сам по себе сводится на нет. Так и должно быть, ведь он прекрасно понимает, что их с Эшли связывает лишь один огромный ночной кошмар в испанской деревушке.       Ада постоянно твердит, что Леон — до противного правильный. И, кажется, в этом она все-таки права, потому что ему порой хоть и приходят дурные мысли в голову, но делать их явью он не собирается. Он не собирается, напившись раз в полгода, заигрывать с Эшли, по глазам которой видна безнадежная влюбленность, и не собирается делать ее жертвой своих с Адой неурядиц.       Он впервые не отвечает на сообщение и, окончательно измаявшись в пустой квартире, идет в ближайший бар.

Everyone

      В какой-то момент Леон осознает, что светлая макушка в другом конце бара — знакомая макушка. Короткие волосы и узкие, понуро опущенные плечи. Этот бар — явно не по статусу президентской дочери, но Эшли действительно сидит за столиком одна и, поминутно проверяя телефон, мелкими глотками пьет что-то вроде джина.       Глупая.       Такое пьют чистоганом и залпом от очень большого горя.       Леон тяжело выдыхает и, оставив чаевые на барной стойке, идет к столику Эшли. Та его не видит, крепко зажмурившись от дрянного джина на языке, и упускает самый главный момент. Момент, когда Леон набрасывает свою джинсовую куртку на ее плечи и садится рядом.       — Отец-то знает, где ты без охраны ходишь? — спокойно спрашивает Леон, подперев щеку кулаком.       Эшли вздрагивает, озадаченно рассматривает длинные рукава куртки, упавшие на столик, и только затем поднимает глаза на Леона. У нее во взгляде — такая мука и тоска, что Леон малодушно жалеет, что все-таки подошел. Впрочем, был ли способен поступить иначе? Если Эшли тут одна, с ней может случиться что угодно. Миловидная девочка, одна в таком месте, совершенно разбитая и дезориентированная, — лакомый кусочек для какого-нибудь нечестного кретина.       — Не знает, — признается Эшли. — Я свалила, пока у ребят была пересменка, но, честное слово, они меня не ищут. Думают, что я сплю.       Тоненькие золотые часики на запястье Эшли показывают за полночь. Раньше эти часики, и без того маленькие, держались на руке плотно, а теперь вот — откуда-то появился полумесяц свободного пространства. Леон внимательно присматривается. Болезненная бледность и круги под глазами. Теперь они с Эшли похожи куда сильнее.       — Выходит, принцесса томилась в башне, но драконы оказались слишком ленивыми и откормленными, чтобы держать ее под надзором, — Леон пытается пошутить. Принцесса — вроде бы безобидное слово, но Эшли поджимает губы и отворачивается, принявшись разглядывать металлические заклепки на вороте чужой куртки.       — Скажи, Леон, — медленно и с явным трудом выдавливает она, — а принцессы хоть когда-нибудь встречают своего принца?       Нет. Потому что принц на самом деле не принц, самозванец, но даже при невольной подмене понятий умудряется увязаться за самой жестокой и злобной ведьмой. Потому что ведьма — чужая и непонятная, а принцесса — милая и не бросает одним взглядом в самое адское пекло.       — Если перестает заниматься ерундой и сбегать куда попало, то да.       Леону вовсе не смешно. Этот разговор — что-то вроде разговора двух душевнобольных, каждый из которых чудесным образом знает о своем помешательстве, но никак не пытается найти лекарство.       — Я тебя поняла, — угрюмо бормочет Эшли. — Но у меня есть просьба.       — Все что угодно... — Леон не успевает договорить, обрывает себя на половине фразы, искореняя любую двусмысленность, — если это включает убийство монстров.       Эшли досадливо закусывает губу, долго подбирает слова — и от Леона рядом ей не легче — и, в конце концов, на одном дыхании выпаливает:       — Я не могу пойти домой. Ребята заметят и расскажут отцу. Ну, представляешь, что начнется, да?       Леон медленно кивает, упорно не желая замечать то, к чему Эшли клонит.       — Можно я останусь у тебя на ночь? — она так похожа на домашнего котенка, впервые выставленного на улице и вымокшего под проливным дождем. — Утром я никому не скажу, что была у тебя. Просто... я правда не могу заставить себя пойти.       Если Эшли не может, то задача Леона — все-таки заставить, сделать правильное дело.       — Но в итоге все станет ясно, — мрачно отвечает Леон, моментально оценив риски. — И появится еще больше вопросов, почему я не отвез тебя домой.       Эшли выглядит раненной. Ее глаза — глаза сбитого на трассе оленя, который в последние мгновения жизни так и не понимает, что именно его убило. Она что-то беззвучно произносит, но Леон не успевает прочитать по губам.       — Я возьму вину на себя, — Эшли, наконец, справляется с немного охрипшим от волнения голосом. — Скажешь, я была такая пьяная, что ты растерялся.       Самая глупая история. Самый ненадежный план.       — Орленок, — неожиданно мягко говорит Леон. — Не нужно усложнять. Даже если ты напьешься до алкогольной комы, нужно сделать лишь один звонок, и за тобой тут же приедет скорая. Для тебя всегда найдется спаситель. И не обязательно это буду я.       Эшли часто-часто моргает, смахивая непрошенные слезы разочарования, и глубоко вдыхает.       — Пожалуйста, — тихо просит она и, задержав дыхание, резко переворачивает в себя половину стакана джина.       Эшли тут же заходится кашлем, слепнет от слез и роняет голову на сложенные перед ней руки. Руки Леона. Она прижимается к ним лбом и в молитвенном порыве горячо твердит:       — Забери меня. Забери. Забери. Я не могу так больше. Забери. Леон. Леон!       Леон знает, как реагировать на чью-либо панику в экстренной ситуации. Леон знает, как вытащить человека из сущего ада. Но он совсем не знает, что делать, когда малышка Эшли плачет и умоляет не вести ее домой. Кажется, недавно было совсем иначе. Кажется, недавно она душу была готова продать за то, чтобы Леон это сделал.              Леон осторожно вытягивает руки из-под лица Эшли и встает с пошатывающегося стула. С не меньшей осторожностью он помогает ей встать и медленно ведет к выходу из бару, оставив десять долларов на столе в качестве уплаты по счету. Эшли не смотрит по сторонам, она прячется в безразмерных рукавах, во встрепанных волосах, и пропускает короткую пятиминутную прогулку до дома Леона.       В полутемной прихожей она наконец-то поднимает глаза на Леона и будто бы не верит самой себе. Не в черной машине охраны. Не в приемной госпиталя с заявкой на истерику. В святая святых.       Леон помогает Эшли разуться и ведет ее внутрь, в неожиданно пустую гостиную, и усаживает на диван. Она цепенеет, подобрав под себя ноги, и не сразу понимает, что от нее вообще хотят, когда рядом с лицом появляется стакан воды.       — Пей, — строго произносит Леон. — Пей столько, сколько получится. Тебе же утром будет легче.       Эшли дрожащими руками принимает стакан и подносит к губам, но предсказуемо половину проливает на себя.       — Я опять стала проблемой, — голосом, отдающим потусторонней пустотой, сообщает Эшли. — Я вновь обуза.       — Брось.       Леон безгранично терпелив, и от этого тяжелее. Эшли чувствует себя самым ужасным человеком на свете. Вот есть Леон. Сильный, правильный и добрый. И есть она. Слабая, эгоистичная и капризная. Все эти качества встречаются в одной-единственной гостиной после крепкого пойла.       — Ты никогда не была обузой, — Леон садится рядом и осторожно обнимает. — Ты помогала мне в Испании. Ты была смелой. Любой другой человек на твоем месте свихнулся бы.       Леон нисколько не лжет. Эшли действительно оказалась крепкой.       — Мы с тобой были одни, — мягко продолжает он. — А до этого ты целую кучу времени не видела никого, кроме фанатиков. И, посмотри-ка, все выдержала.       Все. Она выдержала все, но не сочувственный тон человека, от которого хотела слишком многого: и радостей, и горя, и нежности, и страсти, и порой — строгости. Правда. Лучше бы он был строгим. Лучше бы презирал и отчитывал, а то и вовсе выставил за дверь, не посмотрев на статус гостьи.       Эшли нечего терять. Ее смехотворная любовь — как на ладони, вывернута наизнанку и выложена на обозрение. Она вскакивает с дивана, словно ошпаренная, и выпрямляется. Последнее, что в ней держится, — ее чертов позвоночник. Именно он позволяет не сгорбиться и не упасть лицом в диван, рыдая и прося избавления прощения.       Эшли резко ведет плечами, скидывает на пол куртку, восхитительно пахнущую Леоном, и дрожащими пальцами расстегивает летнее платье. Это платье, белое и легкое, — идеально для такого ебучего случая. Молния у него на боку, и Эшли так исхудала, что стоит довести застежку донизу, и ткань свободно соскальзывает вниз. Прилагая все оставшиеся усилия, Эшли выпрямляется, расправляет плечи, и делает шаг к Леону, но у того на лице — немая просьба прекратить. Складка между бровей такая глубокая. Морщинки у губ видны отчетливо.       — Орленок.       У Леона в голосе — болезненная горечь, и смотрит он не на Эшли, а на скомканное платье у ее ног. Символ того, что ему никогда не следовало вести себя учтиво и отвечать на сообщения. И уж тем более — поддаваться уговорам и вести Эшли к себе.       — Орленок, прекрати. Прекрати, пожалуйста. Я не могу. Я не...       Эшли перебивает зло, точно получив звонкую пощечину:       — Не видишь во мне женщину?       — Не вижу в тебе Аду.       Он не хотел. Видит бог, не хотел, но пора прекращать, пора разовой острой болью выбить боль ноющую.       — Тебе было бы ужасно одиноко со мной, Эшли.       И мне с тобой.       Эшли кривит губы и падает коленями на пол. Теперь она больше похожа на себя — хрупкая и беззащитная, стыдливо закрывает лицо руками, пока по щекам текут крупные слезы. Это все джин. Честное слово. Леон сделает вид, что поверил, если им еще хоть раз доведется заговорить друг с другом.       Но это вряд ли. Леон второй раз за вечер накидывает куртку на острые плечи и уходит за бесполезным стаканом воды. На кухне он едва не ломает кран и яростно грохает кулаком по идеально чистой столешнице.       Ада. Ада. Ада.       Уже не ведьма. Богиня. Потому что лишь богини на рукотворных пьедесталах настолько мстительны, что не позволяют поклоняться никому другому и насылают на своих последователей самые жуткие проклятья просто из любопытства.       Но страх перед проклятьями — вовсе не та причина, по которой Леон все-таки наберет нужный номер и отправит Эшли домой.       Солнечный Санта-Фе живет своей жизнью, в которую лениво просачиваются светские сплетни и новости. На первой полосе желтой газетенки — плохого качества фотография, но Ада задумчиво хмыкает и выносит безжалостный вердикт: правда он. Правда Леон, мать его, Кеннеди. Разумеется, дело не в знакомой куртке, накинутой на хрупкую девчонку; дело не в пропорциях и весьма узнаваемом для Ады телосложении; даже не в дрянном заголовке ("Дочка президента нашла своего избранника?"). Дело в том, что Ада чего-то подобного ждала и в тайне желала.       Тщеславие — странная штука. Оно питается там, где гибнет все остальное, в том числе здравый смысл, и умудряется расти до немыслимых размеров. Любая неприятная ситуация легко превращается в "я так и знала, потому что я проницательнее и умнее".       У Ады как будто камень с сердца падает. Ну, предсказуемо же.       Она посылает горничную за шампанским, не обращая внимание на слишком ранний час, и просит больше ее не беспокоить. Немногословная горничная удовлетворяет просьбу и не решается спросить, стоит ли сегодня кого-то ждать и что говорить, если мистер Кеннеди вдруг появится на пороге: все равно Ада уже убрала его из списка тех, кого охрана должна пропускать.              Он в списке был единственным, если что.       Ада наливает полный бокал и ложится в свой шезлонг. Что ж, жизнь продолжается. У нее все еще есть огромный сад и огромный бассейн, так хорошо подходящий для тихого самоубийства. Но, пожалуй, не ее. Не Ады Вонг. Возможно, для кого-то из следующих владельцев, когда Ада наконец-то продаст этот дом. Но начать следует с малого. Например, с мозолящих глаза деталей.       Ада поднимается и, тихо ругаясь себе под нос, толкает второй шезлонг, так и не доставшийся Леону, в бассейн. Туда же отправляется бутылка шампанского. И нечаянно попавшийся под руку телефон. Завтра Ада купит новый. И номер поменяет. Все равно клиенты на нее выходят в основном через посредников, так что невелика потеря.       Ада долго смотрит на искаженные предметы под водой, на яркие блики на поверхности, и уходит в дом. Солнечный Санта-Фе не для нее. Она, на самом деле, терпеть не может жару. И бассейны. И сады. И цветы. И шампанское. И Леона.       Один из пунктов — явная ложь, но именно с ложью Аде спокойнее всего.