Часть 1

*** — Сколько ни старайся — всё летит в топку! — в сердцах бросает Чанбин, как только за ними закрывается дверь импровизированной студии в общежитии. Чан жертвует многим, в том числе своей комнатой. Джисон сразу падает на аккуратно заправленную кровать, скатывается в комочек и дышит грузно и слёзно — весь свой социальный ресурс и смелость потратил на совещании по поводу альбома, где взрослые люди, не умеющие писать лирику, но зато умеющие выгодно продать любую песню снова сказали, что «чего-то не хватает». Задора, пыла, смелости, интриги, остроты, силы. Всё сырое и соплями сдобренное. — Вы что дети?! Ну как бы да! Это буквально их название! Чанбин садится рядом с ним, продолжая бухтеть про вывернутую наизнанку душу. А Чан, схватив куртку и кошелёк, выходит из комнаты, пообещав вернуться с чем-то вкусненьким. Маленькая традиция для восстановления баланса сил — в первую очередь моральных. По пути до дверей он встречает Минхо, безмолвно обмениваясь с ним взглядом, в котором огромная просьба ничего не спрашивать и не жалеть. Минхо молча вручает ему купон со скидкой в ближайший круглосуточный магазин и просит купить домой яиц и салата. Чан ему благодарен до удушливых слёз, которые он, конечно не прольёт. Внутри молоточек самокопания сделал отборную отбивную из органов — дышать сложно и больно физически. В носу свербит от сухого воздуха, горло скребёт от непролитых слёз, которые он себе не может позволить и как пацан, и как лидер. Какой ему поддерживать других, когда с собой едва справляется? Вместо круглосуточного магазина Чан поднимается на несколько этажей вверх, ищет нужную квартиру. Открывает ему улыбчивый Вонпиль, который безошибочно считывает настроение лишь по внешнему виду и просит подождать минуту. Через эту минуту из-за дверей выходит Ёнхён — помятый и очевидно сонный. Чану немного стыдно отвлекать хёна, но ему срочно нужен кто-то, кто не группа — с кем можно дать слабину и побыть нормальным человеком со своими трудностями и горем. Ни говоря ни слова, Ёнхён только приветливо кивает, разрывая рот зевком, накидывает сверху лёгкую плащовку, натягивает кеды. Они идут вдоль тёмной улицы в сторону магазина молча, если не считать отчаянных зевков со стороны Ёнхёна. Чан не вовремя вспоминает, что у его группы плотное расписание перед камбэком и становится как-то совсем отвратительно. — Давай сюда, — говорит Ёнхён, утягивая Чана за капюшон худи в сторону маленького парка. Там их любимая скамейка — широкая и большая. На неё можно забраться с ногами. Что Чан сразу делает, как только они доходят. — Раскатали? — только и спрашивает Ёнхён, шлёпая по щекам ладонями. Говорят на английском: не только потому, что боятся, что их подслушивают, просто так привычно и безопасно. Даёт на мгновение помечтать, что ты дома. — Раскатали, — зло отвечает Чан. Желудок жмётся нервным комком к рёбрам, напоминая, что в нём с утра не было ничего кроме варёных яиц. Чана прорывает злобным монологом: где проявляется его шепелявость; где он сбивается каждый раз с мысли; матерится, как отъявленный бандит, отсидевший пару сроков; где выворачивает душу и позволяет себе произнести вслух, как его всё задрало. Чанбину и Джисону он такого никогда не скажет: они ломаться могут, а он перед ними — никогда. Ёнхён слушает словно бы с показным равнодушием и больше рассматривает свои кеды, чем смотрит на собеседника, но Чан знает, что тот слушает внимательно и всё слышит. Даже то, что не произнесено. — А хули вы попёрлись не со своим? — задаёт он единственный вопрос, когда словесный водопад заканчивается. Чан выдыхает, обращая лицо к небу. — Кто бы знал. Глаза по краю щиплет от слёз. Он устал, он вымотан, нервы на пределе. Они хотели как лучше, хотели влиться в концепт компании, хотели сделать тоже, что и другие до них. Пойти по натоптанной дорожке, потому что своя пугала неизвестностью. Ёнхён хмыкает, пиная носком камень рядом, оборачивается к Чану лицом и смотрит внимательно, немного с укором, но с каким-то братским волнением. Чан, как старший в семье, думал, что никогда не познает прелести в том, чтобы иметь старшего брата; что рядом будет плечо, на которое можно будет опереться. Ёнхён таким стал. Не полноценным братом, но тем, кто разрешал на себя опереться в трудные минуты. У Ёнхёна характер любопытный, как и юмор, от которого Чан в первое время сильно страдал, не понимая подъёбов. Их и друзьями нельзя было назвать — Ёнхён шпынял его как котёнка. Это только со временем Чан понял, что закалял таким образом. У хёна на самом деле доброе сердце и трезвый рассудок, который иногда так нужен, когда свой уплыл на первом же пароме в никуда. — Чего песню Джисона не показали? — флегматично спрашивает Ёнхён, подпирая щёку кулаком, локтём упираясь в спинку скамейки. — А та демка от Чанбина, на которую ты аранжировку набросал? Шикарная же вещь. — Они… — Чан замирает, думая, как подобрать слово. — Выделяются. Сильно. — Где они выделяются? И что значит «выделяются»? Разве песни не должны выделяться, чтобы их запомнили? Люди так и делают, вообще-то, — беззлобно спрашивает Ёнхён. — Они слишком выделяются, — с нажимом отвечает Чан. — Ты же сам слышал! И тоже так говорил! — Но не имел в виду ничего плохого. Это круто, что они не такие, как все. Круто, что они отличаются от массы. Круто, что они крутые! Чан, у тебя в команде, не считая тебя, два охеренных сонграйтера. Зачем ты лепишь из вас банальность, когда вы готовы на большое? — Петь в маленьких клубах — одно, — огрызается Чан, сердцем понимая правильность суждения. — А на большую аудиторию — другое. Если хочешь, чтобы любили массы — надо подстраиваться. — Окей, вбейте одну попсовую песню на весь альбом, но не плодите все под копирку. Испишитесь раньше времени. Хотите стать композиторами со славой «пишем жвачку для мозга, но зато популярную»? Таких куча. — А если не потянем? — Чан царапает тыльную сторону ладоней ногтями, кусает губы, прячет глаза от внимательного взгляда. — Мы как будто слишком зарываемся, как щенки лезут ко взрослым со своими играми. Если нас с обычным материалом не берут, то со своим я вообще боюсь лезть. А хочется. До крика хочется поделиться наработками, которые не вписываются в концепт компании совершенно: кричащие, специально шумные, злободневные, острые, быстрые. Но свои. То, что получается с одного слова, звука, мелодии. Где начинает Джисон, подхватывает Чанбин, заканчивает Чан, потом все втроем дико ссутся от того, насколько кайфово получилось. И кладут в ту самую папку. Папку, которая так и называется «споём, когда скажут, что можно». — Чан, — с неприкрытым раздражением выдыхает Ёнхён и жмурит глаза. — А зачем ты прилетел сюда? Почти на другой край Земли? Чтобы что? Писать обычные песни, пробиться на сцену и стать мировыми звёздами с ванильным материалом? Вот окей, вы переломите себя, напишите то, что скажут. Станете популярными, а дальше что? Самому тошно от себя не будет? Не прокладывайте себе путь чужими костями. Пусть так легче, но… — Ёнхён ежится и смотрит в тёмное небо, коричневое от уличных фонарей. — Какой в это смысл? Свой путь всегда тяжелее, но он интересен и отдача будет полнее. Но для своего пути нужны яйца. — он поддаётся вперёд, заглядывая Чану в глаза и спрашивает серьёзно. — Есть ли у тебя яйца, Бан Чан? — Нет, — как на духу отвечает Чан, не понимая причём тут яйца. Желудок разжимается, а в груди зажигается огонёк. — Минхо сказал купить, а то закончились. Пару секунд никто ничего не говорит. Ёнхён глупо моргает, обдумывая сказанное, а когда до Чана, наконец, доходит суть вопроса и нелепость своего ответа, то ржёт на весь парк своим крикливым смехом и пугает птиц заснувших на ветках раскидистых деревьев. — Блядь, Чанн-и. Вот и купи, — задыхаясь от смеха, пыхтит Ёнхён, вытирая выступившие слёзы. — Будут яйца — не будет проблем. Точнее их будет чуть легче решить. И снова смеётся, хлопая себя по коленям. Чан подключается мгновенно, выметая смехом, как веником сомнения и тревоги из души. Не все, но большую их часть, которая захламляла сознание, давала неуверенность в себе. У Чана уже была крамольная мысль закинуть «типа» случайно одну из их песен, но в последний момент рука дрогнула. Он не мог так поступить, не обсудив это с Чанбином и Джисоном. Теперь обсудит. Ёнхён соглашается сходить с ним в магазин. — А то купишь ещё не те яйца, и пизда вашей группе. Когда они идут назад, то много разговаривают о музыке, предстоящем камбэке группы хёна и том, как сложно управлять восемью людьми, которые ждут от тебя правильных решений, вот только тебе бы их кто подсказал. — Зайдешь домой — посмотритесь в зеркало, — советует Ёнхён перед тем, как подняться по лестнице выше. Чан остаётся стоять у дверей своего общежития. — И умойтесь все втроем. Хоть обычной водой, хоть святой — если поможет. Пишите то, что хочется. Пойте то, что хочется. И боритесь за это так, будто завтра умирать. Держись, Чанн-и. Дальше только хуже, если вы всё-таки пойдёте своим путём. Но, правда, интереснее. Бывай. Чан кивает и стоит долго на площадке, провожая Ёнхёна взглядом и принимая решение. В руке пакет с купленными яйцами. Они пойдут своим путём. Трудным, сложным, тернистым. Пойдут и будут готовы убивать за свои тексты, словно они солдаты, а песня — родина, которую они должны защищать. Пойдут и сделают то, ради чего пришли в это агентство и решили стать музыкантами. У них есть для этого все данные и талант. И яйца. Это главное.