Глава 18. Ниджи умеет держать себя в руках

      Виви всегда переодевалась после спортивных занятий в кабинете лаборанта. Ключ она раздобыла у завхоза на первом же курсе — перед её именем открывались любые двери, в том числе и те, куда студентам был вход заказан. Она не любила обнажаться при посторонних (не из стеснения из-за своей фигуры, а потому, что это безбожно размывало личные границы); не любила бестолковый хихикающий гам в женской раздевалке; не любила слушать девчоночьи сплетни — тем более о себе самой.       Часто заходившего Ниджи она не смущалась: он не нарушал её границ, а если точнее — давно уже стал их частью. К тому же для них обоих это был лишний повод побыть в тишине, позаниматься, поболтать друг с другом вне чужого настойчивого внимания. Оба привыкли, что на них вечно нацелены взгляды или камеры, воспринимали это как неизбежный белый шум, но иногда это жутко раздражало.       Ниджи либо рассматривал Виви в нижнем белье с нарочитым, отточенным годами равнодушием, выжидая, пока она оденется, либо читал книгу, либо, как сейчас, о чём-то размышлял, небрежно развалившись на широком подоконнике.       Когда знаешь человека с детского сада, не стыдно показаться перед ним даже голышом. Самому Ниджи никогда не было при ней стыдно. Он и сам несколько раз переодевался здесь, мокрый и взъерошенный после соревнований, когда не желал пересекаться с удачливыми соперниками — если только сам не выигрывал заплыв и не хотел нарочно над ними позлорадствовать. Приходил, душераздирающе скрипя по коридору резиновыми шлёпками, в раздражении соскребал с себя и шваркал об стол влажный плавательный костюм…       Разумеется, с тех пор как они оба вошли в пубертат, кое-что изменилось, но Виви безупречно держала дистанцию.       Ниджи искоса взглянул на неё. Голубые локоны рассыпались по плечам, а кружевное нижнее бельё мягко контрастировало с белой кожей, подчёркивая изгибы её превосходно сложенного тела. В полумраке кабинета, среди пустых столов и шкафов, заставленных однотипными серыми папками с документами, Виви казалась вызывающе живой.       — Не боишься, что тебя увидят с улицы? — пробормотал он.       — Там же никого нет. Да и свет в комнате не горит. Падкому на сенсации папарацци пришлось бы забраться во-о-он на ту башенку с часами и использовать мощный объектив. Хотя… почему бы нам не подарить фотографу красивый кадр?       Вместо того чтобы надеть блузку, Виви улыбнулась и уверенно подошла прямо к окну, на её фигуру легли отсветы заходящего солнца. Ниджи в удивлении привстал, правая рука на автомате потянулась к её талии. В ответ Виви не накричала на него, а наклонившись и окутав Ниджи тонкими нотками лайма, ландыша и амбры — фирменный аромат «Нефертари», — невозмутимо прижалась к его губам своими. Как актриса в заранее отрепетированной сцене: со стороны, в обрамлении оконной рамы, должно быть, смотрелось эффектно.       Ниджи было наплевать на внешнюю картинку. Тело среагировало мгновенно, на одних рефлексах: он подался вперёд, правая рука жадно поглаживала её обнажённый бархатистый бок, пытаясь притянуть её ближе к себе. Едва поцелуй прервался, как его взгляд нескромно упёрся в оказавшуюся перед ним пышную грудь, едва удерживаемую бюстгальтером.       Неужели она не против?..       Но секунду спустя Виви так же спокойно, почти механически, сбросила его руку и отстранилась, возвращая всё на круги своя. И снова улыбнулась — глядя куда-то на улицу, поверх его головы.       — Нас все считают парой, — голос Ниджи прозвучал чуть более хрипло, чем ему хотелось бы. Он не привык, чтобы его одёргивали в шаге от желаемого. — Можем и продолжить, даже если нас засекут — никто не придерётся… Сама же меня поцеловала.       — Ну уж нет, изволь! Поиграли и хватит. Мне просто стало скучно и захотелось проверить твою реакцию… а заодно поддразнить девчонку. Там, за окном. Реакция, к слову, оказалась довольно предсказуемой.       — Какую девчонку?       Ниджи обернулся, с плохо скрытым недовольством вглядываясь в золотисто-закатный дворик, но все дорожки были пусты.       — Уже ушла. У неё были такие ошарашенные глаза, — рассмеялась Виви, возвращаясь к своим вещам. — Наверное, я своей выходкой только что вдребезги разбила сердце одной из твоих многочисленных поклонниц.       Она начала застёгивать пуговицы на блузке. Как нарочно, двигалась снизу вверх, медленно, чтобы Ниджи до последнего видел заманчивую ложбинку, уходящую в кружева. Вопреки своим же словам, играть она продолжала до последнего.       — Не думаю, что Коза оценит наш секс по дружбе, — наконец лукаво пояснила она. Тонкая светлая ткань окончательно скрыла грудь, обрывая визуальный контакт. — Он такой ревнивый.       — Ты всё ещё встречаешься с этим клерком?       — Более того, мы хотим пожениться! — Виви рассмеялась, тщательно заправляя блузку в юбку. — Эх, Винсмоук, неужто ты всерьёз думал о нас с тобой как о паре? Ты же первый предложил устроить удобную ширму, чтобы ни к тебе, ни ко мне не приставали непрошенные поклонники. Или в старшей школе это был лишь предлог, чтобы ко мне подкатить?       Ниджи поморщился, слезая с подоконника. Разумеется, нет — Виви с детства знала его как облупленного, они вместе выросли в кругу местной «золотой молодёжи». С другой стороны, в детстве у неё не было роскошного четвёртого размера… Пуш-ап в бюстгальтере, чем грешили многие девушки, ей был ни к чему, природа и пластические хирурги (впрочем, не факт — Виви божилась, что всё своё) потрудились на славу.       — Всё равно никто не знает о вашей помолвке, — продолжал напирать Ниджи, уже исключительно из чувства противоречия. — Официально каждый из вас свободен.       — Ниджи, Ниджи… дурачок ты, — покачала головой Виви с какой-то материнской жалостью. — Когда любишь, хочется быть верным не только официально — на словах или на публике. А безо всяких условий, просто потому, что иначе быть не может.       — «Безусловная любовь», да? Не подозревал, что ты такая сентиментальная, — Ниджи издал короткий, лающий смешок.       — Ты просто никогда не влюблялся. Вот влюбишься по-настоящему — и поймёшь. Почувствуешь это каждой клеточкой своего тела.       — Даже так? Ты уверена на все сто? Хорошо, замётано. — Ниджи выудил из кармана брюк монетку и подбросил её в воздухе. Металлический кругляш блеснул на фоне прозрачного оконного стекла. — С меня сто иен, когда это произойдёт. Начну прислушиваться к своему телу, вдруг оно и правда умеет подавать сигналы.       Виви в ответ на подколку показала ему язык.       — Кстати, попался мне недавно подкаст твоего Козы… — продолжил он. — Тебе не кажется, что он сильно увлёкся левачеством? Его послушать — так японцам впору идти и свергать корпорации.       — Он ещё молод. Перебесится, — настал черёд Виви усмехнуться. Но в этот раз в её глазах блеснула сталь, достойная единственной наследницы косметического гиганта «Нефертари».— Иначе может увлечься до такой степени, что случайно свергнет меня… Помоги.       Она повернулась к нему спиной, выгибая талию, и Ниджи привычно принялся разглаживать складки у пояса юбки. Кожа под тонкой тканью была тёплой и упругой. Не удержавшись, он провёл ладонью вниз — по выпуклой, словно нарочно выставленной прямо перед его носом, ягодице.       Виви тяжело вздохнула:       — Похоже, у тебя давно не было женщины, Ниджи. Будь осторожен, а то поддашься гормонам, доверишься сигналу не из того места, западёшь на первую попавшуюся — и посчитаешь это любовью. По-глупому спустишь сто иен…       Тут она резко обернулась и с силой дёрнула его за чёлку, заставив Ниджи шикнуть сквозь зубы.       — Воспользуйся примером старшего брата и заведи себе послушную и нетребовательную девицу под крышей дома. И проще, и безопаснее для репутации. Главное — чтобы та была неболтливой, да и приплачивать ей не забывай.       Ниджи едва не поперхнулся от такого предложения. Виви в этот момент до колючек напомнила ему Рэйджу. Конечно, Виви было далеко до выдержки и холодности его старшей сестры. Но этот уверенный в себе цинизм. И снисходительность…       Против воли Ниджи принялся перебирать в уме женщин в особняке Винсмоуков: горничные (для него все на одно лицо — не разобрать даже, кому платишь), кухарка с веснушками, тревожная тётушка Эпони — при мысли о старой экономке он едва не фыркнул. Однако следом возникло другое лицо — новое, к которому он так и не привык за последние несколько месяцев.       Синие глаза с непримиримым, по-кошачьи независимым блеском…       Ниджи раздражённо помотал головой, отгоняя наваждение:       — Глупости, Виви. Обойдусь. Я умею держать себя в руках.       — Ну-ну, надеюсь, что так, — бросила она, подхватывая сумку со спортивной формой и направляясь к выходу. — Увидимся завтра на лекциях… умелец.

***

      Дверь спальни закрылась за спиной Ниджи, отсекая отголоски внутренней жизни дома, хотя покоя ему это не принесло. Он привалился к двери спиной, позволив рюкзаку стечь с плеча на пол, и небрежно надавил на кнопку электронного замка. Жест почти бессмысленный в месте, где отец держал всё под полным контролем и мог войти в любой момент, в любую комнату — хорошо хоть камер не ставил.       И всё-таки это создавало приятную иллюзию приватности.       Ниджи прошёл в комнату, сбросил галстук и рубашку прямо на ковёр и улёгся как есть, в брюках и ботинках, на идеально застеленную кровать. После встречи с Виви в паху тянуло тупым непроходящим напряжением.       «Тоже мне, принцесса-недотрога… Почему все девчонки такие вредные?..»       В действительности он досадовал не на Виви — больше на самого себя.       В двадцать лет тело настойчиво требовало своего, и самоконтроль, которому Ниджи подчинил бо́льшую часть своей жизни, иногда давал осечку. Но в такой семье, как Винсмоук, всё должно было делаться с оглядкой на репутацию. Он не покупал порножурналы, не хранил картинок с девицами в непристойных позах у себя на телефоне, как другие парни его возраста, не рисковал открывать сайты с видео 18+. Не потому, что стыдился или чувствовал брезгливость. Но если бы отец обнаружил — Ниджи бы крупно влетело. В лучшем случае его ожидала нудная многочасовая лекция на тему «слабостей, разлагающих волю».       Встречи на стороне тем более не приветствовались, особенно сейчас, когда «Джерму Инкорпорейтед» затронул очередной экономический скандал. Джаджу Винсмоуку меньше всего было нужно, чтобы настырные журналисты раскопали грязное бельё членов его семьи.       «Мы должны сделать всё возможное, чтобы возродить величие имени Винсмоук, — любил повторять отец. — Нам, побочной ветви рода, удалось возвыситься здесь, в Японии. Когда-нибудь мы вернёмся и на европейские рынки — и почтим тем самым память предков».       Образ следовало блюсти любой ценой.       Ниджи вспомнил предложение Виви насчёт горничных и поморщился. Нет, поступать как Ичиджи он тоже не мог. Для конспирации нужна была немалая выдержка, и Ниджи поражался хладнокровию старшего брата, который время от времени проворачивал подобное прямо под носом у отца. Вдобавок от Ичиджи всегда исходила уверенная, ледяная властность — многие женщины от такого просто дурели и готовы были хранить его секреты до гроба.       Ниджи был другим. Он часто бывал несдержан, легко срывался по пустякам, терпеть не мог неопределённость, туманящую мысли и не дающую сосредоточиться — если только сам не создавал её для других. Внешне он научился играть в сдержанность, но раздражение временами всё равно прорывалось наружу жалящими, беспощадными ремарками.       Как бы то ни было, даже без визуальных стимуляторов и живых женщин под боком никто не запрещал ему фантазировать. А фантазировать Ниджи умел и любил…       После отрывистой голосовой команды свет в комнате погас, оставив лишь тусклую полосу подсветки вдоль пола и книжных полок. Ниджи задрал голову, изучая затенённый серый потолок, словно экран в кинотеатре, затем расстегнул брюки. Левая рука привычно скользнула к паху.       …Он дрочил, вспоминая университетский кабинет и полураздетую Виви, взирающую на него свысока — с равнодушной, чуть снисходительной улыбкой человека, который видит его насквозь.       Но это только заводило.       Ниджи представлял, как расстёгивает чёртовы пуговицы её блузки, одну за другой, сверху вниз, последнюю выдирая с корнем. Небрежно распахивает и рассматривает то, что было от него с насмешкой скрыто. После чего спускает с её плеч полупрозрачный, почти невесомый шёлк, а вслед за ним — лямки, удерживающие изящное кружево. И высвобождает крупные женские груди — сначала левую, потом правую; их приятная тяжесть переполняет его ладони. Хочется сжать их до пятен на коже…       В этом месте его фантазии чуточку забуксовали. Он никогда не видел Виви полностью голой (игры играми, но та не забывала про достоинство), поэтому перед внутренним взором постепенно проступила полная, слегка рыхлая грудь с широкими коричневыми ареолами вокруг набухших сосков — как у тех женщин, которых Ичиджи несколько раз снимал для него и Йонджи, когда они втроём инкогнито посещали увеселительные кварталы в Токио.       Химера-Виви отстранилась и подняла руки, распуская волосы. Приподнявшуюся вслед за этим движением грудь накрыли локоны нежно-синего оттенка — Ниджи уже не помнил, кто из них двоих первым выбрал этот цвет, а кто подхватил.       Тонкая небесная вуаль поверх обнажённой светлой кожи, то приоткрывающая, то вновь прячущая от него манящие бугорки сосков…       Движения его руки на члене стали быстрее. Дыхание сбилось.       И вдруг картинка в его голове дрогнула. В какой-то неуловимый момент фантазия исказилась и самовольно подменила воображаемую женскую грудь, сделала её небольшой и упругой. Вместо мягкого полушария — заострённый дерзкий конус, размером не больше его ладони. Идеально в неё вписывающийся.       Облизнув пересохшие губы, Ниджи мысленно потянулся к нему, чтобы проверить, так ли это, и рука, орудующая в паху, ускорилась до предела. Но прежде чем он успел обхватить влекущий его холмик, волосы Виви тоже изменились: утратили синеву и стали прямыми, гладкими и притягательно-чёрными. Как росчерки чернил на белоснежном бумажном листе.       Он поймал высунувшийся между прядями нежный розоватый сосок, сжал его подушечками пальцев… И тут же кончил.       Реальность взорвалась на миг. Через его тело резким и непривычно острым всплеском наслаждения прошла судорога, будто от удара током. Большой палец замер на напряжённо пульсирующей головке, из груди вырвался сдавленный стон.       Какое-то время Ниджи лежал неподвижно, глядя в безупречно пустой потолок. Сердце бешено стучало в груди, отдаваясь в ушах тяжёлым ритмом. Левая ладонь была влажной от собственной тёплой спермы. Он поднял руку, словно намереваясь внимательно рассмотреть её в полумраке, пошевелил липкими пальцами, потом скривился.       В отличие от тела в мыслях впервые осталась какая-то неудовлетворённость. Даже сумятица. Виви в его голове была ненастоящей, всего лишь картинкой, и возбуждала его ровно настолько, насколько могла возбудить любая молодая и достаточно привлекательная женщина. Сегодня картинка одна, завтра — другая… Но на мгновение в этот фейковый образ вкралась та, о ком прежде Ниджи бы и не подумал. И он был поражён тем, какой бурный отклик смогла вызвать в его теле одна только мысль о прикосновении к ней.       — Бред, — бросил он вслух в пустоту комнаты, вскочил с кровати и сердито поплёлся в душ.       …Бодрящие прохладные струи били по плечам, но не приносили привычного спокойствия. Ниджи стоял, упершись руками в кафель, и смотрел, как вода стекает в слив, унося с собой остатки его возбуждения.       Выйдя из душевой кабины, он замер перед огромным зеркалом. Влажный пар ещё не успел затянуть поверхность стекла, и Ниджи долго изучал своё отражение — но не мускулисто-поджарое тело пловца, с широкими плечами, узкой талией и такими же узкими бёдрами, а лицо. В глазах отражался холодный, как у рыбы, блеск. С каждым годом, с каждым месяцем, проведёнными под крышей дома Винсмоуков, это лицо становилось всё жёстче, резче. Словно невидимый скульптор отсекал всё мягкое, живое, слабое, оставляя лишь саркастичные кривые углы. Ниджи поймал себя на мысли, что уже и не помнит, когда в последний раз искренне, от души смеялся.       Если слой за слоем соскрести с себя эту угловатую внешнюю оболочку — что останется под ней? Гордость?..       Высушив волосы и переодевшись в домашнее, он вернулся в комнату и опустился на край кровати поверх сбитого покрывала. И опять принялся рассматривать свои ладони, белеющие в полумраке.       Да, пожалуй, что гордость — человеку не обойтись без внутреннего стержня. Но разве одной гордости достаточно? На миг Ниджи ощутил себя полым, пустым изнутри, будто безликий манекен на тренировочном полигоне, и сердито фыркнул.       Братьям всегда было проще.       Ичиджи с малых лет проявлял требовательность и холодный расчёт; он свыкся с мыслью, что возглавит компанию и потому с детства уверился в том, что все вокруг, даже братья и сестра, обязаны ему подчиняться. Раз единственным условием отца было беспрекословное послушание — пусть, малая жертва. Ичиджи с готовностью уступил ему в обмен на будущие преференции в качестве главы семьи. И вместе с тем это жёсткое незыблемое положение давало ему куда больше свободы, чем остальным.       Йонджи нашёл себя в военном деле, хватался за любой движ, любил участвовать в презентациях — и смотрелся во всём этом вполне естественно. По натуре младший брат был исполнительным и не любил долгих рассуждений, ему было удобно, когда решения за него принимал кто-то другой и отдавал ему чёткие и структурированные приказы. Ему и жена, небось, требовалась милая и исполнительная, чтобы крутилась вокруг него и понимала без слов — чтобы вообще ни о чём не думать.       Сестрёнка Рэйджу — хитрая, себе на уме, первая помощница отца. Отец был ею доволен, но довольна ли она сама тем, что делает, — Ниджи сомневался. Во всяком случае, сестра любое, даже неприятное поручение могла вывернуть так, что это было выгодно в первую очередь ей самой. Ниджи тайком присматривался к Рэйджу и пытался следовать её примеру.       А сам он оставался как бы не у дел. Кем ему быть? Правой рукой Ичиджи? Финдиректором, раз уж отец в университете настоял на финансах? Или возглавить биолабораторию? Сам он даже не задумывался о том, чего хочет, ведь итоговое решение всё равно будет принадлежать отцу. Всё, что от Ниджи требовалось на сегодняшний день, — быть лучшим в том, чем он занимается. Во всём сразу и ни в чём конкретно. Так, запасной вариант…       Стал бы таким запасным Санджи, если бы не ушёл из семьи?       По большому счёту Ниджи презирал брата за то, что тот не просто предал семью, а «не справился» — и так спокойно это признал. Не справился с тем, с чем справлялись все они. С чем изо дня в день вынужден был справляться сам Ниджи… Иногда Ниджи думал: стала бы его жизнь более цельной, если бы Санджи остался? Тогда отец наверняка бы нашёл своему второму сыну применение, ведь Ниджи был ничем не хуже других и уж куда лучше Санджи: по уму равнялся Ичиджи и был куда более харизматичным, чем Йонджи, которого выручало лишь то, что армейский костюм сидел на нём как влитой.       Должно быть, именно бесцельность провоцировала в нём вечное, непроходящее раздражение. Бесцельность и кое-что ещё.       Ниджи снова вскочил, походил взад-вперёд по комнате, пиная ни в чём не повинный галстук, и наконец подошёл к книжному стеллажу.       В их комнатах давно не осталось игрушек, конструкторов, развлекательных книжек, манги. Да, в силу статуса им было доступно всё лучшее — еда, одежда, техника, учителя, — но ничего из того, что могло бы разбаловать. Глупые мелочи отбирались и безжалостно выкидывались. Остались только учебники и, как например у Йонджи, профессиональный спортивный инвентарь. Отец воспитывал их в строгости и дисциплине, он ненавидел «хлам», считал, что тот засоряет разум и создаёт бесполезные привязанности.       Ниджи выцепил взглядом из ряда ничем не примечательных книг пособие по бизнес-стратегии. Его пальцы привычно скользнули по корешку.       Он вытянул книгу и открыл её на середине. Там, где полагалось быть таблицам, расчётам и графикам, зияла пустота — Ниджи вырезал центральную часть страниц, создав небольшой тайник. Невелика потеря. Эту книгу он давно знал назубок, да и у братьев на полках стояли точно такие же экземпляры. Никому и в голову не придёт лишний раз перелистывать этот сухой текст.       В грубой прямоугольной выемке, пахнувшей типографской краской, лежала бабочка.       Потемневшая от времени проволока с чёрно-белым бисерным узором, крепившаяся пружинкой к зажиму. Цена этой безделки — сто иен в торговом автомате, если такое ещё где-то продают.       — Ну и дешёвка, — пробормотал он. — Давно стоило выкинуть.       Найди её отец — заставил бы Ниджи собственноручно уничтожить «этот позор».       Вопреки собственным словам, он выудил заколку и положил на широкую ладонь, задумчиво рассматривая под подсветкой. Его личная тайна, которую нельзя было показывать никому. Порой один вид этой заколки в ладони мог смягчить накатывающую на него фрустрацию.       Ниджи никогда не забывал девчонку, которая однажды встретилась ему на кладбище: нахальный взгляд, грязные коленки — она по-кошачьи гибко и беззаботно протиснулась в узкий лаз под забором, — и слова, которые не имели смысла в его мире, но почему-то засели в голове, как заноза.       «Почему бы тебе просто не сказать ей, что ты чувствуешь?»       Со временем её облик поблек в памяти, стал тонким и призрачным, как фарфоровая глазурь — больше символ, нежели живой человек.       И вот теперь, десять лет спустя, этот символ каким-то непостижимым образом обрёл плоть и кровь. И имя.       Асахикава Аоко.       На шофёрскую дочку, как и на прочую прислугу в доме, Ниджи поначалу не обратил особого внимания. Она была ему неинтересна — разве что как очередной объект мелкой мести, чтобы выплеснуть накопившуюся язвительность. Но, поражённый неожиданной догадкой, внезапным узнаванием у ворот университета, Ниджи смутился.       С тех пор он начал пристально за нею наблюдать. Всё сходилось: отец-иностранец; глаза, синие, как безоблачное майское небо; городок, откуда она приехала (Ниджи небрежно, как бы между делом, поинтересовался этим у отца). Хотя стопроцентной уверенности не было, а спросить об этом прямо, у неё самой, он считал выше своего достоинства. Но даже если это действительно была та самая девчонка, — какое ему, наследнику многомиллиардной корпорации, было до неё дело?       Отец учил его смотреть на людей сверху вниз, с холодным, утилитарным интересом. «Что я могу получить от этого человека?» — вот каков был главный вопрос. Но каждый раз когда Ниджи видел её в доме, во дворе, в коридорах университета, то задавался совсем другим вопросом: «Что бы я мог для неё сделать?» В груди ютилась давняя, непонятная, невыплаченная благодарность, и, чтобы избавиться от этого чувства, Ниджи постарался при первой же возможности отдать долг — так, как умел: язвительно и свысока, чтобы она ничего не заподозрила. Вступился за неё перед придурком-Шарлоттой, отдал ей отличный ноутбук — с покупки даже года не прошло! И сопроводил всё едкими ремарками — просто чтобы доказать себе, что выше всего этого благородства.       Вот смеху-то было бы, если бы это всё-таки оказалась не она и Ниджи потратил столько усилий на совершенно постороннюю девчонку!       Но даже после того, как он «откупился» от неё подобным образом, мысли о ней не проходили. А теперь вот трансформировались во что-то совсем неуместное… Он вновь против воли вспомнил израненные пальцы над кухонным столом — неужели этот «крендель» всё-таки осмелился поднять на неё руку?! — вспомнил её сбивчивое, испуганно-удивлённое дыхание в его рубашку, вспомнил вымышленную заострённую грудь.       «Интересно, у неё и правда такой формы?.. Чёрт!»       Он зажмурился и сжал заколку в кулаке, чувствуя, как проволока впивается в кожу. Боль его слегка отрезвила. Это всего лишь дурацкая мимолётная фантазия, один кадр наложился на другой — он слишком много думал о ней в последнее время, вот и всё. Единственное, что должно всплывать в его памяти при мысли о ней, — кладбище, не более того.       Да и кладбище, по-хорошему, тоже следовало выбросить из головы.       На кладбищах с того самого дня Ниджи не бывал ни разу. Придумывал любые, даже самые нелепые отмазки, прикидывался больным, лишь бы не видеть снова эти холодные до тошноты камни, не вспоминать, что под одним из них скрылся прах его матери. Впрочем, Джадж Винсмоук не настаивал. На похороны знакомых, бизнес-партнёров или их родственников (зачастую те умирали не вполне мирно и не вполне в своей постели — неизбежные издержки теневой стороны бизнеса), отец обычно ходил вместе с Рэйджу или Ичиджи. В случае Ичиджи — это был ещё один способ представить миру официального наследника корпорации и передать ему парочку полезных связей.       Кладбище было местом, где Ниджи в первый и последний раз в жизни плакал — перед незнакомой ему, дерзкой на язык девчонкой. Но одно, словно бисер на проволоке, тянуло за собой другое, и вспоминалось ему не столько собственное унижение, сколько иная картина, на несколько дней раньше. Накануне маминой смерти.       …Они куда-то ехали. Кажется, на такси. Стояла ночь, и звуки моросящего дождя тонули в равномерном шуме шин по мокрому асфальту.       По-взрослому пристёгнутая и по-взрослому серьёзная Рэйджу сидела на переднем сиденье, рядом с водителем. Мама и они вчетвером, сонные, ничего не понимающие, — на заднем. Йонджи в какой-то момент не выдержал и уснул, приткнувшись бочком и уронив голову ей на колени; Санджи хлюпал носом у неё на руках; сам Ниджи из гордости не прислонялся, разве что хмуро вцепился в её правый локоть. Ичиджи сидел сбоку от него, у самого окна, отвернувшись ото всех, подперев кулаком щёку, неподвижно глядя в дождливую ночь, пронизанную проносившимися мимо яркими брызгами фонарей и неоновых витрин. Изнутри машины, в отражении стекла, Ниджи видел профиль брата — уже тогда замкнутый и отстранённый.       Мама почему-то была в одной больничной сорочке, вымокшая до нитки. Она озябла и вся дрожала, эта дрожь через пальцы передавалась и Ниджи. Но рука мамы, в том месте, где он крепко держал её, была горячей — согревала его болезненно-уютным жаром, как маленькая печка…       Это был последний раз, когда он держал маму за руку.       «Почему бы тебе просто не сказать ей, что ты чувствуешь?»       …Ниджи открыл глаза и посмотрел на ладонь — на коже отпечатался красный след от дешёвой заколки. Проволочный каркас чуть смялся по краям, но не пострадал. Он аккуратно выпрямил погнутые крылышки, положил бабочку обратно в книгу и вернул том на полку, выровняв его по одной аккуратной линии с остальными.       Да, он был благодарен девчонке с синими глазами за крохи сочувствия, которые получил в тот день только от неё одной. Но не стоило забываться и переносить старые эмоции на девушку, жившую сейчас в его доме.       Она — всего лишь дочь шофёра. Она — никто. Отец никогда бы не одобрил даже мысли о том, что Ниджи может испытывать к такой, как она, что-то, кроме презрительного безразличия. Это было нерационально. Это было глупо. Это не соответствовало статусу Винсмоука.       — Отец бы просто вышвырнул её на улицу, если бы узнал, — произнёс он вслух. Собственный голос показался ему чужим.       — Ниджи-сама! Ужин через десять минут! — стукнули в этот момент в дверь.       — Сейчас иду! — громко крикнул он. И вытащил из рюкзака ноутбук, чтобы по-быстрому привести в порядок спутанные мысли.       Всего несколько сканов — пролистнуть их за минуту и спокойно выйти к ужину. Или взглянуть на мамины фотографии в самом конце кипы чёрно-белых страниц — там, где она солнечно улыбается на пляже. Ставший уже привычным ритуал. Ещё один секрет, ради которого стоило рискнуть.       Он открыл крышку нового ноутбука (пока что ужасно неудобного, Ниджи терпеть не мог устанавливать всё с нуля) и щёлкнул привычную последовательность вложенных системных папок.       Внезапно его пальцы застыли над тачпадом, вдоль позвоночника пробежали ледяные мурашки.       Пусто. Ни следа знакомого названия. Ниджи проверил ещё раз, посмотрел на всякий случай в соседних папках, наконец запустил поиск… И отрешённо откинулся на спинку стула.       Он забыл скопировать мангу.