——~ஜ۩_XIV_۩ஜ~——

      Северус щурится от резких лучей заходящего солнца, пока паром, на котором он плывет, дрейфует по спокойным водам Адриатического моря, а теплый ветерок ласкает его кожу. Он всё ещё не привык к постоянному ощущению потного тела, которое появляется у него из-за здешнего горячего воздуха, но, когда перед ними открывается усеянная известняковыми скалами береговая линия Дубровника*, его губы украшает редкая, искренняя улыбка.       Всего несколько недель назад он собрал в дорогу одну сумку (что, как он тогда мельком подумал, гораздо поэтичнее, когда не обладаешь способностью накладывать на всё подряд чары расширения пространства) и оставил всё остальное, включая должность директора. За эти недели он сменил свои фирменные шерстяные доспехи на лёгкое льняное бельё и слонялся по самым отдаленным уголкам Динарских Альп до тех пор, пока не нашел, должно быть, самое неуловимое растение из всех существующих и не набил им все пустые банки и склянки в своей сумке.       И всё это время он мечтал… всегда мечтал снова обнять Гермиону.       Но теперь, когда он с каждым шагом приближался к этому моменту, когда он ступил на причал и пошел по этим мощеным булыжником улицам, где-то глубоко в его груди начало зарождаться упрямое сомнение.       Рассердится ли она на него? Не слишком ли он затянул? Нужен ли он ей еще или даже хочет ли она его? Ужасная ли это и совершенно нелепая идея? Не сошел ли он с ума, думая, что это может сработать? Не опоздал ли он?       Северус хмурится, пытаясь прогнать эти мысли из головы.       Все это не имеет значения, продолжает он напоминать себе, — я здесь и сейчас.       Нет, в данный момент его волнует только один вопрос — где находится ближайшая библиотека?

***

      Северусу не потребовалось много времени, чтобы найти ее. Сначала он заметил ее на выходе из книжного магазина, и ему захотелось лишь одного — броситься ей в ноги прямо там и умолять о прощении. Однако по тем или иным причинам он продолжал убеждать себя в том, что будет разумнее подождать и понаблюдать, прежде чем заявлять о своем присутствии.       Но сегодня вечером, спустя несколько часов после того, как в её ветхой, но, по его мнению, очаровательной квартирке погас свет, Северус взял себя в руки и направился к её двери. Надежда тисками сжала его грудь, когда ее защита мгновенно подчинилась ему.       Можно было подумать, что она жила здесь годами, настолько обжитым было это место: повсюду разбросаны книги, полки забиты ими же, а в воздухе витает её тёплый аромат. Когда он проскользнул в её спальню, всё в ней напомнило ему о том времени, когда он впервые увидел её спящей в замке: его тёмный взгляд скользит по тому же мягкому изгибу её щеки, по тому же плавному изгибу её изящного носа, по нежной выпуклости её нижней губы… Но там, где когда-то в его жилах кипела ненависть, теперь осталась лишь щемящая нежность, и даже его руки кажутся не такими окровавленными, как раньше.       Возможно, это не любовь.       Возможно, думает он. Он все еще не привык к этому слову.       Но вдруг он живо представляет себе свои книги разбросанными среди ее книг, и свою чашку с чаем каждое утро, стоящую рядом с ее чашкой, и ее дикие волосы, рассыпающиеся по его подушке и почти душащие его каждую ночь, и…       Он… Он любит ее.       Да. Он пылко, глубоко, душераздирающе любит ее.

***

      На следующее утро Северус заставляет себя сесть на её обычное место во внутреннем дворике причудливого кафе, которое она посещает каждое утро, и убеждает себя в том, что его рука не дрожит каждый раз, когда он подносит чашку с кофе к губам.       Прошлой ночью, планируя дождаться в её гостиной её пробуждения, он оставил «Македонский серебристый лист» на её прикроватной тумбочке, но с восходом солнца его страхи усилились, и он ушёл.       Она должна быть здесь с минуты на минуту, — думает Северус, борясь с желанием трусливо сбежать.       — Ты здесь.       Он едва не подпрыгнул, услышав эти слова, произнесённые шёпотом. Его сердце внезапно забилось, а голова на мгновение поникла, прежде чем он поднялся со стула и повернулся к ней лицом.       — Ты действительно здесь, — повторяет она, на этот раз громче.       — Я здесь, — бормочет он, глядя в ее широко раскрытые глаза, и каждое слово, которое он репетировал ранее, улетучивается из его головы.       — Я…       Скажи что-нибудь, черт возьми!       — Нууу, я подумал, не согласитесь ли вы сегодня разделить со мной свой столик, мисс…? — наконец произносит он, молясь всем святым, чтобы выражение его лица не было таким отчаянно-надеющимся, каким оно ему кажется, когда он протягивает ей руку.       К счастью, на ее лице появляется широкая улыбка, она берет его за руку, и Северус вспоминает, как дышать.       — Гермиона, — она смеётся, — Гермиона Грейнджер. А вы, сэр?       — Северус Снейп, — практически выдыхает он, отвечая на её улыбку. — Приятно познакомиться, Гермиона.       Она отпускает его руку, и он сразу же начинает скучать по её прикосновению.       — Что привело тебя в эти края, Северус?       — Некая упрямая ведьма однажды пообещала мне, что здесь я смогу начать все с чистого листа, — говорит он, подходя ближе, чтобы уже по традиции смахнуть с ее лица локон, и усмехается, когда Гермиона возмущенно хмыкает. Нежно обхватив её лицо ладонями, Северус проводит большим пальцем по её щеке, стирая слезинку.       — И я пришёл, чтобы отдать ей то, чего ей не хватало, — тихо добавляет он, буквально утопая в ее янтарных глазах.       Едва Северус успевает произнести эти слова, как ее ноги отрываются от земли, а руки обвиваются вокруг его шеи. Он стремительно прижимает Гермиону к себе, и она удивлённо смеётся, уткнувшись ему в грудь.       — Конечно, если ты по-прежнему этого хочешь, — шепчет он ей в волосы, крепко ее обнимая.       Гермиона с надеждой и опаской поднимает голову, чтобы посмотреть на него, и, почувствовав под ногами землю, наконец спрашивает:       — Ты останешься, Северус?       Выражение его лица смягчается, но в груди вновь зарождается чувство вины. Робко, словно боясь, что она отшатнется от него, Северус касается ее щеки, нежно гладит ее по голове и, запустив пальцы ей в волосы, притягивает ее губы к своим в медленном, но отчаянном поцелуе. Словно может вложить в это проявление чувств все свои сожаления и искренность, если уж не смог подобрать правильных слов. Как будто этим он может вложить в ее душу все слова, эмоции и обещания, которые ему ещё предстоит ей сказать, чтобы она поверила ему, когда он скажет, что намерен больше никогда не покидать ее… До тех пор, пока она будет его любить.       Как будто этот поцелуй может сказать ей, что он любит ее.       — Навсегда, Гермиона.