Глава 37: Несбыточные надежды

Мы мечтаем о коме Только так зависать в облаках Тебя нет в моём доме Ты приходишь в оранжевых снах

      

      Останавливаясь в небольших городках, я остро начинаю ощущать одиночество. Если местность горная, а небольшие деревни хоть и лишены части удобств, но вынуждают находиться с Ренгоку вместе, то в городах я существую в отрыве от него. Да, после его «говорите со мной на вы» я уже не надеюсь увидеть в нём Иноске или Каки, да и нечитаемое лицо со взглядом куда угодно только не в глаза не то чтобы способствуют доверию. Но, стоит признать, охотник его заслуживает. Да, может внутри он регулярно орёт с моих не-японских манер, но вслух не осуждал ни разу. Ну, не считая вчерашнего: «Прошу, избегайте смотреть другим прямо в глаза! Они могут вас неправильно понять!». Может он из-за этого глядит в далёкие дали? Типа я ещё и глазами владеть не умею?! Ай, да гори оно всё!              Так что ни доверять ему какие-то свои наблюдения, ни делиться забавными историями не выйдет. А ведь в гостевом домике было так приятно мечтать об этом путешествии! Сладкие грёзы об обычной жизни, которой меня кто-то лишил! И ведь даже не поймёшь кого за это стоит ненавидеть!                     Я угрюмо прислоняюсь спиной о подпору соломенного навеса, который прикрывает вход в жаркую кухню, и складываю руки на груди. Двор этого дома завален чем ни попадя: начиная с полусгнивших ящиков в высокой траве и заканчивая деревянными инструментами. Он огорожен сплошным деревянным забором, переложенным соломой, укрыт от солнца пышной кроной дерева с улицы и… очень маленький. В закатном солнце так вовсе погружен в сумерки. Кажется, в него даже ветерок на задувает настолько явно стоит запах прелости и пышно цветёт мох. Тесно, но даже посреди захламленности находит себе местечко маленькое каменное святилище в углу: каменный домик с крышей-пагодой и нарисованными краской окнами. А я даже не в курсе как перед таким молиться…              В ПГТ японского пошиба Ренгоку заводит не какое-то трудновыполнимое задания от коллег, а случай. О странном убийстве к вечеру докладывает Канамэ и его хозяин, только выйдя из банной, мгновенно вызывается пойти на дело впереди всех. Я и не надеюсь, что мы будем засиживаться на месте дольше пары-тройки дней, но, право, его энтузиазм всё больше смахивает на вызывающий опаску трудоголизм.              На месте встречает топчущийся от восторга парень-какуши, что при виде Ренгоку падает ему в «пламенные» ноги и выдаёт такое количество любезностей, что тот даже неуместно хохочет, пока у меня к горлу подкатывает тошнота. К счастью, господин Столп запряг своего фаната в разведку, и мы в течении дня не пересекались! А я… А что я? Мне пора бы смириться с ролью «жены на час»! В смысле: постирай, приготовь, помой. Работа уже не приносит душевных и физических страданий — спасибо поместью бабочки! — но заставляет замкнуться в цикл. В рутину. Кроме того, я боюсь показаться в глазах местных тупой, а значит кинуть тень на Ренгоку и как-то его опозорить. Тут за всякие проступки кончают с собой. Вон, на вокзале, пока мы ждали поезд, довелось услышать как женщина повесилась, потому что цветы, которые она продавала, несмотря на её обещания, оказались не наивысшего качества! И нет бы принести извинения или начать другой бизнес — нет, умереть же всегда проще!              Вот и думай что там с этой честью, позором, взглядами… А как Ренгоку на перроне в первый раз глаз выкатил на мою пустяковую шутку, мол, если снова объявится демон в поезде я просто прыгну со скалы! Какой ещё тупой шуткой я выставлю себя идиоткой? Даже Каки не всегда соображала где ирония, а где я говорю серьёзно. Зато лицо вечно сдаёт моё удивление или недоверие, или настороженность, или ещё что, а я и так постоянно ношу полосатую паранджу! Хоть стреляйся!              Сейчас Ренгоку отсыпается перед очередным ночным бдением, поэтому хозяева дома со вторым какуши ведут себя тихо — насколько я понимаю, из уважения к званому гостю, ведь, по опыту ночных поездов, мечник способен выспаться при любых обстоятельствах. Мда, в отличие от меня, но грех жаловаться! Когда он проснется, нужно будет подать ужин, к чему я, собственно, сейчас и готовлюсь. Слуг тут и в помине нет. Последнее о чём я думала — что буду по утрам ходить на рынок, чтобы купить какой-то периллы и перебродивших бобов. Нет, с какой стороны ни взгляни, а моя жизнь теперь катастрофа! В смысле, могло быть гораздо хуже, кто ж спорит, но и это… Не знаю! С чего я вообще решила, что смогу это вывезти?              В такие моменты мысли отсылают к дому. Рука хочет нарыть телефон в кармане и набрать знакомый номер, воспоминания возвращают в любимые кафе и посиделки с друзьями. Даже работа в хирургии овеивается романтическим флёром, а всё плохое ловко прячется за вуаль ностальгии. Да, рядом со мной «целый Столп!», но он мне не друг и не брат. Он теперь мой начальник, который по дурости решил отдать мне долг за свою спасенную задницу, да и стену между нами возвёл чудовищно ловко! Ну, хозяин-барин! Кто теперь спорит! Спасибо ему, конечно, только теперь я одна и пора бы начать это принимать!              Я понимаю, что чересчур погружаюсь в свои угрюмые размышления и возвращаюсь на кухню. На улице и без того жарко, а внутри рядом с растопленной печью, кажется, вовсе получаешь тепловой удар. Я приготовила всё, кроме риса. Приоткрываю крышку и зачерпываю немного большой плоской ложкой. Пробую. До готовности совсем немного. В свою бытность Наташей, я бы и на соль его проверила, но здесь такие излишества не приветствуются. Напротив, рис создан, чтобы нейтрализовать вкус другой еды. Подумать только, он настолько надоел за эти пару месяцев, что я даже научилась любить его пресный вкус.              Я возвращаюсь во внутренний двор-коробку и окунаюсь в сравнительную прохладу. Хоть остыну немного… Вдруг слышу как по половицам комнаты кто-то идёт. Услышать нетрудно: приподнятая жилая часть дома находится слева от меня и выступает во двор, в отличие от прилегающей позади кухни. Веранды, т.е. «энгавы», тут нет, поэтому двери-купе комнаты открываются прямо во двор, который мне видно лишь наполовину.              — О, Курофуту, вы здесь! — за угла не сразу показывается парень-какуши, тот самый. Его зовут Дэн и, увы, это не сокращение от Дани или Дениса. — Я не помешаю?              — Нет, конечно, — улыбаюсь я под маской. Помешает, но куда мне сейчас деваться. — Что-то случилось?              Вряд ли же он пришёл со мной потрещать. Ко мне бы и Сацуо никогда не подошла, и та девочка-бабочка Какао, если бы я сама не лезла в чужие жизни с настырностью, свойственной охотничьей собаке.              — Мне жаль, что у меня не нашлось времени раньше, чтобы сказать это, — он становится напротив кланяется под хорошие 90 градусов и я неохотно кланяюсь в ответ. Ненавижу эти бесконечные обмены любезностями! — Для меня большая честь быть знакомым с вами!              — Вы слишком добры, — отвечаю в поклоне, и мы выравниваемся.              Парень привычно ниже меня, где-то на полголовы. Хм, начинает издалека. Хреновый знак, значит не скоро отвяжется, да и комплимент сомнительный. Я как бы выполняю работу слуги, типа дворецкого, а не спасаю жизни или убиваю демонов. И слава богу! Там меня ещё не хватало…              — Вы совершили великий поступок! — как назло ожидаемо, продолжает отпираться он, но теперь становится интересно. — Быть на услужении самого Столпа огромная честь!              Ммм да, мне рассказывали, что какуши обычно действуют группами и переходят от одного охотника к другому, но у Кочо, к примеру, были персональные служащие. Помню, пугали ещё, что обычный человек никогда не угонится за Столпом, ведь они всегда торопятся на помощь! А мне и поспевать не надо. Ренгоку просто оставляет меня в очередной ночлежке, а сам уходит на дело. И ведь ни разу не пригласил хотя бы по городу пройтись! Не оставайся во мне здорового любопытства и желания жить, носа бы на улицу не показала! Ну уж нет! Стала бы я жертвовать своим досугом из-за страхов и опасений!              — Вы достойны этого больше, чем кто-либо другой из нас! Это место по праву принадлежит вам! — О нет, он начинает чересчур лебезить, а мне вместо ответа хочется сказать ему что-то резкое и неприятное. Как назло, на ум идут одни ругательства, благо Дэн продолжает смотреть мне в ноги. Вспоминаю самую заезженную фразу и снова кланяюсь:              — Я буду стараться.              Его голос начинает трепетать то ли от восхищения, то ли от волнения. Он подымает кулак и негромко, словно даёт обещание, и пылко заявляет:              — Если бы меня удостоили такой чести, я бы служил господину Ренгоку до самой смерти! Я бы стирал и готовил для него, носил все его вещи и, если нужно, даже его самого!              Я стоически терплю накал драматизма, который он разводит. Господи, ну иди и неси его! Хоть до самой смерти! Я уже поняла, что ты ссышься кипятком не от меня, а из-за моего места подле «прекрасного»! Причем подле, а не рядом, как мне бы хотелось! Что за дурацкая японская манера целовать пятки своих начальников?!              — Это достойная работа, — мой голос лишен энтузиазма, но благо звучит не враждебно. А очень бы хотелось.              — Это не стоит похвалы. Мы обычные слуги на услужении мастеров меча! Мы посвятили им свою жизнь и свои навыки! Я бы хотел, — снова возвращается он к себе любимому, — обучится медицинскому ремеслу, как вы, чтобы приносить больше пользы! — Ага, видел он то моё «ремесло»! Я сейчас тут рис варю и носки стираю! Какуши чешет затылок и глупо смеется: — Но у меня не хватит для этого ума. Забота о здоровье господина Столпа это очень трудно.              Я опускаю глаза. Если так усердно лезть в жопу без мыла как он, то да, легко не будет, а что до здоровья… За это время каких-то значимых повреждений Ренгоку не получал, а всё моё внимание крутилось только вокруг быта. Мечник не требовал наготавливать ему три кастрюли на поесть, зато в закусочных он себе ни в чём не отказывал! Временами даже как-то неудобно сидеть с парой тарелок на фоне гор его грязной посуды. А я ещё вначале, когда только начинала готовить на нас двоих в пути, переживала, что избыток еды будет пропадать!              Я несколько раз согласно киваю скорее своим мыслям, но тот никак не унимается.              — Я бы точно совершил ошибку! Такой позор смывается только смертью! Мне очень стыдно! — я как-то упускаю момент, на котором он падает на колени и кланяется в землю, торопливо договаривая: — Прошу, примите мои извинения! Я не должен был этого говорить!              Я запрокидываю голову, подымая глаза к небу, и сдерживаю вздох. Словно мне не плевать. В смысле, я прослушала. За что надо принять извинения? Я даже в разговоре сейчас не участвовала, а уже что-то произошло? На мгновение прикрываю глаза. Как бы так сказать, чтобы не обидеть и заодно угадать с контекстом? Что там, права и обязанности?              — Прошу, — понемногу вспоминаю я его слова, — не беспокойтесь. Эта ответственность лежит на мне и только мне её нести. Каждый из нас работает в меру своих сил. — Вместо утверждения я глубоко кланяюсь и тут же выравниваюсь. Дэн шмыгает носом и нерешительно подымает голову, но вставать с колен не собирается. Парень, блин, ну пожалуйста, мои любезности вот-вот исчерпают свой лимит!              — Я знал, что вы настоящий мастер. Вы обязались отплатить жизнью господину Столпу, а значит ваши побуждения чисты! Никто не смеет очернять ваше имя! — он снова начинает кратко кланяться, да так, что меня скоро затошнит от их частоты. Да и какое «отплатить жизнью»? Я ничего такого ему не обещала! — … это означает оскорблять господина Столпа и его выбор!              — Простите, пожалуйста, — осторожно влезаю я между его причитаниями. То, как приходится наклоняться к парню, чтобы меня расслышали, неудобно, поэтому я тоже сажусь перед ним на колени. Впервые за всё время Дэн решается поднять на меня взволнованные карие глаза. Спрашиваю: — О чём вы говорите?              — Вы не знаете? — он немного наклоняется ко мне. Разговор постепенно приобретает заговорческую атмосферу. — Я не должен, но в знак своего уважения скажу вам, — кратко кланяется он и, не поднимая головы, продолжает: — После тяжелых ран, которые господин получил после сражения с Высшей Луной, ему предлагали других какуши на ваше место, но он остался непреклонен.              Моё сердце болезненно ёкает в груди. Это, что получается, я перебежала дорожку не одному матёрому какуши?! Если среди них есть люди на манер «главного какуши», который начальствует над Каки, это очень плохо. И, в смысле, был какой-то конкурс?! Я занимаюсь японским бытом жалких пару месяцев! Очевидно, глупо брать меня в компаньоны Столпа вместо, не знаю, кого угодно?! Может тут кто-то всю жизнь искал повод погреться в лучах славы Ренгоку, поднося ему свежую одежду и изысканные блюда, а влезла я! Страшно представить что они теперь обо мне думают!              А это «посвятить жизнь Ренгоку»! Я что, такое говорила? На ум приходит один из рабочих обедов среди какуши в Штабе, где я призналась в своём европейском образовании. Стыд какой! А я-то думала, что это пустой разговор!              — Как неудобно, — бормочу я. — Наверное, они считают меня недостойным человеком.              — Нет, конечно нет! — трепыхается Дэн и машет перед собой руками. — Вы достойны этого как никто другой!              Я про себя заключаю, что не могу верить ему на слово. Уж больно лицемерно поведение большинства японцев, а демонстративность этого паренька так вовсе не даёт мне спокойно вздохнуть. Да уж, не похоже, чтобы он хотел меня уколоть, но настроение окончательно катится к чертям.              — Я видел как вы упорно трудились, — старается тот меня приободрить, пока я подымаю на него глаза и, надеюсь, сохраняю беспристрастное выражение лица. — Чтобы занять место среди нас! Никаких сомнений! Господин Столп не может ошибаться!              Ага! Это Дэн не видел, как этот «господин» ошалело заявлял мне в доме глицинии, что его раны заслуженные, миссию в поезде он провалил, а выжил только благодаря чуду в моём лице! Как же хорошо, что всю правду знают только избранные… После пламенной речи Ренгоку странно, если бы я в нём не сомневалась! Всё он может, и ошибаться в том числе! Только сейчас доходит. Я вглядываюсь в лицо Дэна ещё раз, насколько позволяет форма какуши и маска, искреннее пытаясь вспомнить видела ли я его раньше. За месяц пребывания в Штабе передо мной столько какуши прошло, да и я только-только наловчилась различать азиатские лица… Хорошо, что он смотрит в пол, хотя наверняка ощущает избыточное внимание.              — Вы… — подбираю вопроса, — были в Штабе во время моего обучения?              — Да! — гордо заявляет он, бесшумно хлопая по коленям и смотрит перед собой, но не на моё лицо — точно как Ренгоку. — Я сидел с вами за одним столом! Мы вместе мыли окна!              Пу-пу-пу. Значит я реально его не узнала? Неловко-то как! А он ещё и с похвалой ко мне пришёл! Рассудок напоминает, что дело скорее в моей должности. Небось, мне так за это время кости у Убуяшики под носом перемыли, что Дэн аж перепроверить захотел. Что мы имеем? «Очернять мой образ», «я всё-таки достойна», «был конкурс»… Да чтоб его! Хочет сказать, что мне теперь и путь в Штаб заказан?!              — Если вы хотите однажды удостоится чести, как я, — сдерживаю раздражение, — вы должны усердно работать. Медиком или помощником на день, всегда чётко выполнять указания своего господина. Не пытайтесь угодить ему сверхмеры, но и с рук ничего не спускайте. Вы, — в груди неприятно поскрипывает от следующих слов, — в первую очередь, одна команда.              — Исполню всё в точности! — кланяется в землю он. — Благодарю за совет!              Отлично, а вот и моя возможность!              — Время к ужину. Нужно проверить не проснулся ли господин.              — Будет сделано! Спасибо!              Он рассыпается в благодарностях, пока подымается с колен, и в поклоне, не поворачиваясь ко мне спиной, уходит обратно в дом. После шума, олицетворением которого был Дэн, тишину, кажется, даже можно потрогать. Если прислушаться, то не совсем: за забором проходит пара мужчин и неразборчиво разговаривают, да и скворцы заливаются пением через пару деревьев от нас даже чересчур громко. Я неторопливо встаю и в лёгкой прострации возвращаюсь на кухню. Такая себе была идея отправить его на проверку, но зато мне не придется заходить в дом. Хоть двор маленький и затхлый, покой здорово меня подкупает. Рису пора подойти.              Каждое действие доносится сквозь толщу нагрянувших мыслей: переступаю порог, поворачиваюсь к печи, тяну руку к крышке рисоварки. Вот оно, значит, как. Я подставила каких-то какуши даже не ведая этого. Я оказалась подле Столпа всем на зависть, хотя лично мне не то чтобы это важно. Да, я хотела вырваться из Штаба и отправиться в поход, конечной точкой которого будет мой дом. Хах, ну, мечтать мне тоже никто не запрещает! Стоит признать, что лучше в пути, чем сидеть на месте. Я бы никогда не отказалась от такой возможности, даже если бы и подставила кого-то. Кто знает, может во всех похвалах Ренгоку, а теперь и Дэна, на самом деле есть здравое зерно.              Снова беру широкую ложку и черпаю рис, после чего накрываю тот крышкой и в попытке остудить на неё дую. Да, может быть, мы с Ренгоку навсегда останемся в позиции «господин и слуга», но он добр и не презирает меня. Кажется, мозг упорно вычеркивает любое проявление негативных эмоций ко мне, хотя, если напрячься, их пруд-пруди. Пробую. Рис готов, а значит пора бы переставить его с печи на доску, пока не пригорел.              «Главврач» Каки, которому я всучила морфин, несколько какуши в Штабе, которые считали, что я задаю слишком много вопросов и прыгаю через голову (им хватило одного прихода Маэда, который, «вообще-то, шьёт одежду только для Столпов!», а не блатных европеек), несколько встреч с Кочо, которая не то чтобы мне благоволила, да и сам Убуяшики явно не о моём комфорте думает, а скорее про закрытие своих потребностей. Например, по штату медицинских сотрудников. Я оказалась удобной, а Ренгоку — до идиотизма самоотверженным, чтобы пообещать заботиться обо мне до гроба. Как же удачно всё сошлось, да, господин Убуяшики?              Фыркаю, приступая к проверке других кастрюль. Вопрос ещё и до чьего гроба. Ренгоку может погибнуть в любой момент, в любую из ночей во время охоты. Я бы могла прибиться к пацанам, но где Иноске и компания неизвестно до сих пор, да и они и без того сделали больше, чем я могла бы попросить. Моя жизнь не метафорически зависит от пламенного. Без него… А что меня будет ждать без него? Ну, как минимум, линчевание в Штабе за его смерть! Да нет, не может же моя жизнь закончится именно так?! Я стараюсь быть как все, как бы! Должно же это как-то мне окупиться!              Бульон, курица в терияки, ещё целые овощи, пушистый зелёный салат… Вроде бы всё готово. Оседаю на старый деревянный стол, где теперь стоит наготовленное. Вспоминаю про свой счёт в банке и тот факт, что денег, вообще-то, хватит для поездки на Сахалин. Если подкопить, того гляди и на Владик. Мда, у Ренгоку, в отличие от моих оловянных, золотые пуговицы на куртке. Кто знает сколько я смогу за них выручить? До того, как меня придут забить ногами за воровство, конечно, а, зная сверхъестественные способности местных, ко мне даже не обязательно охотника будет подсылать.              Или у меня уже хватит до Владика… За это время стоимость проезда замылилась в голове, отчего внутри холодеет. Я так погрузилась в местную жизнь, что забыла о путях отступления. А они весьма бесполезны, когда в мире есть только я и я, и никто нигде меня не ждёт. Становится страшно тоскливо.              — Курофуту! — судя по тому как голосит Дэн во дворе, Ренгоку уже не спит. Я выхожу на порог как раз в момент, когда он подбегает, и неожиданно замечаю торчащую за стены дома пламенную голову с повязкой на глазу. На землю он не спускается, продолжая стоять внутри комнаты, а вместе с привычной улыбкой сочетается, как мне кажется, любопытство. Я с перепугу подымаю ладонь в приветственном жесте и говорю чуть громче:              — Доброе утро!              — Добрый вечер, госпожа Рара! — его звонкий смех приглушается соломенным забором. Он тоже взмахивает рукой, и мне становится жутко неловко за его поведение перед Дэном. И за это дурацкое замечание по поводу времени суток. Я ведь на автомате сказала!              — Всё готово! — какуши назад не оборачивается, как бы мои глаза не пригвоздились к Столпу, и кланяется. — Позвольте вам помочь!              Ренгоку прячется за стену и больше знать о себе не даёт, пока я приглашаю Дэна внутрь помочь с сервировкой. Нет, определенно, я не смогу воровать у него пуговицы.              Просто никогда.