Глава 13. Рейтинг лояльности

      Саундтрек Katie Garfiled — Warfare

Днем ранее Бонт              Стою возле окна своей ментальной башни, застывший, точно статуя, изваянная из ничего. Сегодня океан. Его не существует, но мне нравится смотреть на него. Умиротворяет. Я бы хотел услышать шум волн. Скучаю по тишине: шепот почти не смолкает.              Не спится. Можно ли это назвать сном? Там меня нет — значит, пренебрегая нюансами, там я сплю. Что же здесь? Проваливаюсь в забытье, ухожу в отрицание, растворяюсь в иллюзии безучастности, становлюсь никем, исчезаю, поглощенный темной — а может, лучшей — версией себя. Помнится, однажды я был не против сделать из себя обесформленное ничто, размазанное по асфальту.              Здравый смысл подкармливает бессилие. Что у него? Взращенный годами план, десятки — а может, сотни — тысяч сторонников. Что у меня? Вики, которая обещала подумать над моей просьбой. Вики, которая отдавалась ему с куда большим энтузиазмом, чем мне. Вики, которая закрывала глаза в ответ на мое признание в любви. Вики, которая — для меня это очевиднее, чем остальное, — влюблена в него.              Но важнее — а может, нет, — то, что его лживые идеи выглядят, как отражение ее мечтаний, пусть искаженное жесткостью средств. Как у него там? Свобода? Жизнь? Тем, кто не встанет у него на пути, — допускаю. Тем, кто не будет полезен для достижения цели, — пожалуй. Свою свободу они получат только по той причине, что ему нет до них никакого дела.              Он рассказал мне многое в день, когда я вспомнил. Был убежден в своей правоте настолько, что даже не пытался сохранить меня в неведении. Настолько, что не сомневался: я приму его сторону.              Я ждал встречи с ним, хоть и не мог вспомнить ни одну из них. Я помнил его, как помнил бы родного брата, столкнувшись с тяжелой амнезией. Чувствовал, что он всегда был рядом.              Я поднимался по лестнице. Я будто попал в сон, который видел каждую ночь. Я торопился к нему, я жаждал этой встречи. Меня тянуло к нему, как к причине всей моей боли, как к единственному источнику ответов на все мои вопросы. Я бежал.              Я распахнул дверь, и яркий свет из окна ослепил меня, оставив лишь силуэт. Он стоял возле зеркала и собирался уходить, но, взглянув на меня, сделал шаг назад и развернулся. Я увидел его яснее.               — Ты вспомнил, — произнес он холодно. Глаза его — мои глаза? — пылали гневом.              — Остановись, — выпалил я, тяжело дыша, собрав в одном слове все смыслы: не выходи через зеркало, останови войну, прекрати убивать, не подходи к ней, исчезни.              — Не могу, — ответил он.              Несколько шагов до него, я не заметил их. Вцепился в черную футболку, оттолкнул его от зеркала. Он не сопротивлялся.              — Ну, давай поговорим, — сказал он.              Я видел его тысячи раз и впервые. Я видел в нем олицетворение моей ненормальности, я нарек его вором и убийцей, обвинил его в предательстве: он украл мою жизнь и мою Вики. Но все это казалось мелочным на фоне масштабов катастрофы, которая развернулась его руками и волей Малума. Предатель, вор, убийца… не человек. Чудовище.              — Чудовище… — произнес я вслух, сжав кулаки. Повысил голос, почти выкрикнул: — Я остановлю тебя, я найду способ!              — Не остановишь. — Он перехватил мою руку, когда я вновь попытался напасть, сжал ее с силой, но боли не последовало. Откинул с пренебрежением и повторил: — Давай поговорим.              — Откуда взялось твое имя?              — Ты меня так назвал, — с усмешкой сказал он. Простой ответ выбил из колеи, разом остудил пыл, заставив переосмыслить шаткую картину, выстроенную за последние сутки.              Я сделал пару шагов назад, дыхание стало ровнее.              — Когда ты появился?              — Тогда же, когда и ты. В две тысячи четвертом.              Он рассказал мне. О родителях. О шепоте, который я слышал: раньше только пробуждаясь, теперь — постоянно.              Это я шептал, спрятавшись в шкафу, повторяя одно слово как заговор? Это я, будучи ребенком, убил того человека? На оба вопроса он ответил отрицательно.              Он рассказал о Малуме.              — Если ты победишь, к чему это приведет? — задал я последовательный вопрос.              — Не к тому, о чем ты думаешь.              — Как ты предотвратишь это?              — Я убью его.              Он отвечал с готовностью, понимал неозвученное. Я знал, что он честен со мной, предугадывал неуслышанное.              — Почему не сделал этого раньше?              — Он уехал. Ты знаешь.              Я отвел взгляд от его — своего? — лица. Отошел к окну, чтобы смотреть хоть куда-то: глядя на него казалось, что схожу с ума еще сильнее. Внизу я увидел огромный, сколько хватило взгляда, лабиринт из живой изгороди со стенами такими высокими, что земля между ними тонула во тьме. Мне не понравился этот лабиринт.              Я все же обернулся. Он смотрел на меня насмешливо, но без превосходства. Его внимание было приковано ко мне, он не спешил уходить. Ждал вопросов, но сам молчал.              — Так ты на моей стороне? — наконец спросил он, и я понял, что ему важен ответ, хоть он и продолжал смотреть с насмешкой.              — Нет. Я не смогу смириться с жертвами. Ни одна цель не может оправдать кровопролития. Твоя же — притянута за уши и не прозрачна даже для тебя.              — Пути назад нет.              — Назад и не надо. Путь вперед тоже может быть разным.              Коротко кивнув, он шагнул туда, где было зеркало: в мое тело, в мою жизнь, к моей Вики. Я не попытался его остановить. Мне нужно было многое обдумать.              Погруженный в размышления, я не сразу замечаю, что за окном становится темнее. Меня это удивляет, но с этим чувством я уже породнился. Отхожу от окна и вытягиваюсь в кровати, глядя в потолок, который точно был высоким: его своды тонули в густой тени. Башня меняется.              Мы говорили и после этого. «Я идеалист» — эта фраза запомнилась мне больше остальных несвойственной ему фальшивостью.              Идеалист. Звучит убедительно, если не думать о том, что по сути его идеал — анархия. Развязав войну не за, а против, он приведет нас к тому же состоянию, в котором мы были тогда, двадцать лет назад. К состоянию, из-за которого, если довести цепочку виноватых до логичного конца…              «В цепочке виноватых ты можешь зайти слишком далеко», — вдруг вспомнились мне слова Малума. «Мне плевать, насколько далеко придется зайти», — ответил я.              Открывается дверь. Я не оборачиваюсь — вариативность визитеров не предусмотрена. Не имея ни малейшего желания продолжать наш прошлый разговор, я поднимаюсь с кровати и подхожу к зеркалу. Как и всегда при его появлении, отражающая комнату поверхность теряет текстуру, становится зыбкой, словно голограмма.              — Почему я вижу твои воспоминания? — спрашиваю я. Он проходит за моей спиной и ложится на кровать, а я неотрывно слежу за отражением — в нем только он. Может, меня и нет вовсе.              Очертания комнаты начинают плыть перед глазами, еще немного — и зеркало утянет меня даже против воли. Но пока стою, вцепившись в раму.              — Тебе стоит спросить об этом у своего психиатра, — в конце концов произносит он, вероятно, посчитав, что не уйду, пока не ответит.              А третий шепчет, чтобы уходил.              — Если мы здесь, можем говорить друг с другом, почему мы не видим его?              Картинно вздохнув, он оглядывается.              — Интересный вопрос. Где мы, по-твоему?              Пожимаю плечами, поворачиваю голову в сторону окна.              — Я бы назвал это ходячей башней. Раньше здесь всегда было очень светло, но в последние дни становится темнее. Вид из окна разный, но земля всегда далеко.              Он изображает на лице усмешку, но не комментирует, а взгляд заметно тяжелеет.              — Для тебя это место выглядит по-другому? — спрашиваю я.              Он раздумывает над вопросом, но оставляет его без ответа.              — Я думаю, он где-то здесь, но прячется, — говорит он.              Сопротивляться реальности становится сложнее, его образ почти растворяется, и я усилием воли разворачиваюсь к нему и отхожу от зеркала.              — Ты пробовал его искать? — спрашиваю я.              — Поначалу. Кроме его шепота не было ничего, вот я и шел на звук. Темно было. Думал, что должен найти его, а нашел тебя.              — Но я не запоминал тебя.              — Ты и его не слышал. Да похер. Здесь я хоть что-то видел.              Возвращаюсь к зеркалу, вновь хватаюсь за раму, не решаясь шагнуть. Последние несколько раз я просыпался в другой комнате. В ней даже не было окна.              — Она не придет ко мне? — спрашиваю я.              — Ты снова заперт.              Знаю, что заперт, и спрашиваю не об этом. Я вновь оборачиваюсь к нему, кулаки непроизвольно сжимаются, возросшая ярость готова взять верх. Не знаю, могу ли причинить ему вред здесь, но определенно стоит попробовать. Вцепиться в горло, стереть с лица эту отвратительную усмешку.              — Я велел Саферию впустить ее. Придет, если захочет, — говорит он внезапно, и я замираю, так и не позволив гневу породить очередной бессмысленный порыв.              — Почему?              — Хер его знает. Хочешь поговорить о чувствах со своим альтер эго?              Его снисходительная интонация только сильнее выводит из себя, но до моих эмоций ему нет никакого дела, он даже не смотрит до сих пор.              — Она влюблена в тебя, — говорю я.              — Я знаю, — отвечает он после паузы.              — А ты?              — Не уверен, что способен на это.              — Но ты доверяешь ей.              Он все же удостаивает меня взглядом, в котором читается немой вопрос, и я поясняю:              — Думаешь, остановит меня? Я все еще хочу сбежать и помешать тебе.              — Не советую, правительство идентифицировало твою личность. Если проиграем — тебя найдут и казнят.              В голосе нет угрозы, будто он все еще уверен, что я встану на его сторону. Я делаю шаг в реальность, но отчего-то снова оборачиваюсь. Она придет. В этот раз точно придет. Бросаю не подумав:              — Вики — моя.              Он усмехается, да я и сам дергаю краешком губ от наивности прозвучавших слов.              — Твоя, — отвечает он.              — Тогда отступи.              — Не могу, — повторяет он свой ответ. Как и тогда, когда я просил его остановиться. Я вложил в эту просьбу слишком много, но он всегда понимает смысл моих слов. Он поймет вопрос, который я могу и не задавать.              Она говорила мне, что он может быть жестоким. Я думал, она признается в том, что влюблена в него, но она не собиралась ни в чем признаваться. Я испугался того, что мог услышать, и не дал ей сказать мне, что он — это тоже я.              ***

Саундтрек Lana Del Rey — Happiness is butterfly

Настоящее время Вики              Прохладная ладонь прижимается к моему животу. Он притягивает меня ближе к себе. Кровь циркулирует активнее после оргазма, не давая разрушающим мыслям свести с ума. В районе солнечного сплетения разливается тепло, которое кажется мне инородным и неправильным, но совсем не поддается контролю. Мне невероятно хорошо оттого, что он обнимает меня.              — Как же долго я мечтал просто уснуть рядом с тобой… а потом проснуться, — тихо звучит над самым ухом его чистый, без хрипотцы, голос.              Вместо того чтобы озвучить, о чем я на самом деле мечтаю, я мычу что-то неопределенное. Кусочки пазла встают на свои места, открывая, помимо прочего, простую истину: я никогда, мать их, никогда не смогу выбрать одного.              — Вики, нам все равно придется поговорить.              Вздыхаю настолько глубоко, чтобы он не только услышал, но и прочувствовал весь спектр моих эмоций. Пару недель назад из них каждое слово вытягивать надо было, а теперь им обоим надо говорить.              — Если я повернусь к тебе, пообещай, что улыбнешься, — требую я.              Он не отвечает. Все равно улыбнется. Он всегда улыбается, когда видит меня. Оборачиваюсь.              В груди сжимается так, что становится физически больно. Он серьезен, а в его глазах, которые так близко, что мне приходится фокусироваться то на одном, то на другом, горит столько чувств, что я не могу принять их все сразу, хочется зажмуриться, закрыть лицо ладонями, прижаться к его груди и потеряться в гулких ударах любимого сердца.              — Я скучала по тебе, — говорю я, держась под его взглядом на последнем издыхании.              Он горько усмехается, и боль в его глазах отвечает раньше, чем он выражает ее словами.              — Зачем ты это говоришь? — спрашивает он.              — Потому что скучала.              — Ты легла в эту постель не со мной. Ты только что призналась, что любишь его. Зачем говоришь мне о том, что скучала?              Прошло всего несколько минут — и вот он, оказывается, смущен тем, с кем я легла в эту постель. Главное — не торопиться с тяжелыми разговорами, верно? Оставив колкости при себе, я восклицаю:              — Я люблю тебя, Бонт! Не смей, не заставляй меня делить вас. Я люблю тебя, Маль. Можете твердить мне, что вы разные люди, но я так не могу! Либо смиритесь, либо валите на хрен оба!              Раздраженно высвободившись из его объятий, я вскакиваю с кровати. Одеваюсь и подхожу к двери, ни разу не обернувшись. Я уже готова окликнуть Саферия, а Бонт находит в себе достаточно бессердечия, чтобы даже не попытаться меня остановить.              — Так что ты выбираешь? — спрашиваю с вызовом. Оборачиваюсь к нему, не дождавшись ответа — успел одеться тоже и сидит на краю кровати, бесстыже глядя на меня своими грустными красивыми глазами.               — Я? — переспрашивает он, усмехаясь, от Маля почти неотличимо. — Раз любишь обоих, решение не должно быть коллегиальным?              Губы вытягиваются сами собой. Я прикрываю рот ладонью, но остановиться уже не могу и разражаюсь хохотом. Он остается серьезным, привычно наблюдает за моими эмоциями, не разделяя их, но из его глаз больше не кричит эта боль, которую не вынести. Глубоко вдохнув, протяжно выдохнув, я успокаиваюсь и произношу:              — Попроси меня не уходить.              — Не уходи, Вики.              — Молодец.              Возвращаюсь к кровати и падаю на нее прямо в одежде.              — Цирк с психопатами, — делаю вывод. С усмешкой принимаю его молчаливое согласие.              — Вики, если он не вернется до утра, я попытаюсь выйти.              — Нахрена? Тебя снова вычислят и запрут. Я не знаю, о чем он там с Саферием договорился, но второй раз наш план побега точно не сработает.              — Я попробую. Найду его кабинет, поищу документацию, хоть что-нибудь. Даже если ничего уже не изменить, я должен знать, что происходит. Может, смогу повлиять на него. То, что он делает… Это слишком.              — То есть с развернувшейся войной ты уже смирился, уже не слишком? — иронично хмыкнув, спрашиваю я.              — То, что сделано, мы не вернем. Я слышал крики, Вики. Крики людей, которым он причинял вред. Может, получится спасти хотя бы несколько жизней?              Теперь и я могу сказать, что слышала, но я молчу, уставившись на тусклую лампу, прикрученную к потолку. Перед глазами начинают плясать красноватые искорки, и я моргаю, тщетно пытаясь смахнуть их, но продолжаю таращиться на чертову лампу. Фантомный стон звенит в ушах, похрипывая. Я стала свидетелем смерти человека, но не нашла в себе мужества даже взглянуть на него, а спасение от ужасов отыскала в глазах убийцы. Я не спросила, зачем он убил. Не спросила даже, кем он был. Я вверила Малю слишком многое. Вверила даже то, что должно быть моим? Возможно.              Но голос звучит твердой уверенностью, когда я произношу:              — Я не позволю тебе вмешиваться в его планы.              — И как ты меня остановишь?              — Скажу Саферию, что ты его обманываешь.              — Саферий следует инструкциям и недолюбливает тебя. Он не поверит.              — Бонт, пожалуйста.              Его упрямое молчание раздражает еще больше, чем его упрямые слова. Проворчав о том, что для забывчивого писателя он слишком много знает о Саферии, я забираюсь под одеяло и отворачиваюсь от него.              — Ночью никуда не побежишь? — бросаю недовольно.              — Нет. До утра мне точно никто не поверит.              — Тогда дай поспать. День дерьмовый был, и я должна быть с тобой откровенной: ты не сделал его лучше.              Измотанное тело и перегруженный разум дают о себе знать, как только я закрываю глаза. Начинаю проваливаться в сон. Полумертвая фигура пленника встает перед глазами. На его месте мог быть Дино, если бы не Фенцио? Я должна была посмотреть на него, должна была спросить о том, чем этот человек заслужил такую участь. Жмурюсь, отгоняя воспоминания.              Треск древесины, всполохи пламени. Густой дым тянулся к небу, но дышалось тяжело даже поодаль. Солдаты бок о бок с местными сновали в суматохе, тянули шланги, таскали ведра. Кто-то выкрикнул, что побежит за огнетушителем. Кто-то визжал, и я не могла разобрать, животное или человек. Старалась вместо визгов слушать пожилого пьяницу. Тот даже не возражал против зажатого в моей руке телефона. Говорил, несмотря на то, что я была одной из «террористов». Наверное, разделил бы свой груз с любым, кто был готов слушать.              Поджимаю колени ближе к груди, чувствую, как начинаю дрожать, обхватываю плечи руками. И снова камера, сдавленный стон связанного человека. Каким он был? Я едва взглянула на него. Молодым? Он посмотрел на меня, когда я вошла?              Дрожь усиливается. Что бы изменилось, назови он мне причину? Спросила бы я, зачем он сделал это лично? Оправдывать бесполезно. Обвинять бессмысленно.              Кажется, я закрыла глаза, когда он поднес нож к горлу пленника… Не могу вспомнить. Крови много было, все руки в крови.              Ступни холодит, трясет уже заметно. Скрип кровати и шуршание постели звучат будто издалека. Бонт кладет тяжелую руку на мою талию и осторожно притягивает меня к себе. Моя спина касается его груди, дрожь постепенно стихает.              — Спи, отдыхай, — произносит он вполголоса, отгоняя своим теплом фантомные стоны и кровавые образы. — Все будет хорошо.              В этом я больше не уверена, но вспоминаю о том, как лежала в кровати, еще тогда, в Оушен-Лэнде, в прошлой жизни. Я была одинока и мечтала об этих объятиях. Я думала о нем каждый вечер, лелеяла в памяти редкие касания, каждое из которых он непременно прерывал первым.              — Мы могли засыпать так десятки раз, пока война не началась, — говорю я. Собиралась проворчать, но выходит тихо и ласково: — Зачем ты тянул так долго?              — Я не знал, о чем забываю, — почти шепчет он. — Боялся, что могу навредить тебе. Я оказался не так уж и далек от правды.              — Нет, — отвечаю я сразу, тоже тихо, но твердо. — Он не навредит мне.              Бонт обнимает меня чуть крепче, словно надеется удержать. А я никуда и не убегаю. Сон утягивает уже непреодолимо, и последние слова я произношу на грани полудремы, не будучи уверенной, что они мне не снятся:              — Я правда люблю его, Бонт. Он заслуживает… Мы все заслуживаем этой победы. Мы боялись достаточно. Я верю ему и прошу тебя поверить.              — Засыпай, Вики, — слышу его слова или свое подсознание.              ***

Саундтрек Eitan Epstein Music — Dark Mystery

             Двое коллег шептались у нее за спиной, сдвинув кресла вплотную. Совсем недавно такое поведение считалось дурным тоном. В администрации города работали молодые и в большинстве своем приятные люди, которые всегда относились друг к другу с уважением и не позволяли себе двусмысленного поведения. Но сейчас оно мало кого удивляло: увидев перешептывающихся коллег, в последнюю очередь подумаешь, что они хотят обидеть тебя, и даже не заподозришь их в плетении интриг.              О рейтинге лояльности знали только отдельные члены партии, но закономерность становилась очевидной с ростом количества арестованных знакомых.              В бюджетные организации приходили реже. Мими и ее коллеги не знали причин, а они заключались в простой математике. Когда вводили рейтинг лояльности, членам партии присвоили коэффициент одна целая пять десятых, остальным сотрудникам государственных организаций — одна целая три десятых.              Простая математика. В основе формулы лежали коэффициенты возраста, регионов рождения и проживания, уровня дохода и образования. Результат умножался на коэффициент лояльности. Если ты молод, образован и проживаешь в городе с высоким протестным потенциалом, основа формулы едва добегает до тридцати. Но если ты член партии, твой рейтинг повышается до сорока пяти только за счет коэффициента лояльности.              Если ты, молодой и образованный, был задержан на мероприятиях Шепота, коэффициент падает на девять десятых, снижая рейтинг лояльности, к примеру, с тридцати до трех. Рейтинга лояльности меньше двух достаточно для вынесения смертного приговора. Рейтинга лояльности меньше единицы достаточно для вынесения смертного приговора без материалов дела.              Эту математику знали только отдельные члены партии, но Мими и ее коллеги замечали, что приходили к тем, кто говорил больше остальных. Молчание вошло в привычку, даже непринужденные разговоры стало сложнее контролировать. Коллега, которого арестовали на прошлой неделе за торговлю наркотиками, вряд ли мог отличить кокаин от мефедрона, но обсуждал за чашкой кофе прочитанную книгу Бонта Морана, удивляясь тому, кем оказался ее автор. Он не отзывался о нем ни хорошо ни плохо, он только хотел обсудить новости, поделиться эмоциями. Было ли это причиной ареста или он действительно торговал наркотиками? Никто не знает.              Глядя в глаза близкому приятелю, сложно заподозрить в нем доносчика, а совсем молчать по восемь часов в день невыносимо. Те, кто посмелее, решили, что спрятать голос от камер и телефонов достаточно, и продолжали говорить, но теперь — только шепотом.              Мими не слышала, что обсуждали соседи по кабинету. Она механически заполняла электронную таблицу и думала о том, что не прочь зайти в продуктовый после работы. Плита на кухне не включалась с того дня, когда Дино вышел за порог, а рацион из сэндвичей, добытых в офисном автомате, давал о себе знать, ударив и по самочувствию, и по бюджету.              Позавчера раздался звонок с неизвестного номера. Голос давней подруги подарил надежду. Вики принесла первую весть о Дино с тех пор, как он перестал выходить на связь со дня нападения на столицу. Дино был жив. Он был рядом со своим отцом. Он непременно вернется домой, когда кончится война. Вики сказала, что ополченцы не тронут его — они вовсе не террористы. Они добьются целей, сказала она, и начнут с чистого листа. Они не станут наказывать Дино, даже если он откажется встать на их сторону.              Кровоточащая дыра в груди никуда не делась, но вернулся аппетит.              Дверь кабинета открылась, и Мими обернулась на звук. Кейт, сотрудница отдела кадров, вежливо поздоровалась и подошла к ней. Кейт улыбнулась и сказала что-то о договоре, который нужно подписать до вечера. Казалось странным, что она зашла лично: обычно такие просьбы адресовали электронным сообщением. Мими не была с ней знакома близко, но ей показалось, что девушка нервничает. Спрашивать не стала — неуместно. Да и чему удивляться: мало кто оставался спокойным в последние недели.              Перед уходом Кейт наклонилась к ней ближе и прошептала: «Мне только что звонили администраторы с ресепшена. Пришли сотрудники полиции, спрашивают, в каком кабинете тебя можно найти. Их пока отправили ко мне. Если есть что спрятать — у тебя минут пять, не больше».              Девушка сразу вышла из кабинета. Ее шепот, как и любой другой в последние недели, не привлек внимание коллег.              Мими схватила телефон, разблокировала. Мысли никак не хотели собираться в алгоритмы, руки дрожали. Она несколько раз открыла и закрыла фотогалерею, историю звонков, сообщений, зашла в соцсеть. Что хранится в телефоне? Набор тайм-киллеров или большая часть жизни? Способна ли память телефона стать приговором?              Мими вспомнила о звонке от Вики, хотела удалить его из истории, но испугалась, что потеряет связь с Дино, — записала номер на листок бумаги.              Тревога нарастала, шепот коллег начал раздражать так, что она чуть было не прикрикнула на них, но услышала шаги в коридоре. Сердце застучало громче, она выпрямилась, отбросила телефон в сторону и вернулась к электронной таблице в компьютере, концентрируясь на цифрах.              Шаги отдалились. Мими никогда не нарушала закон, политику не обсуждала даже с Вики. Она старалась убедить себя, что ей не о чем беспокоиться. Она пока даже не знала, по какой причине они заявились сюда.              За последние две недели полицейские посетили администрацию города трижды. Каждый работник, к которому приходили, оказался под арестом. Одного из них казнили — он оказался убийцей собственной жены.              «Люцифер, ко мне на работу пришли. Помоги, если сможешь».              Мими отправила сообщение и на всякий случай сразу удалила его. Отцу Люцифера подчинялась вся полиция. Если кто и мог помочь ей, так это он. Она слышала, что Люцифер уехал из страны, но надеялась, что он все еще мог обратиться к отцу.              Полицейские не приходили, а мысли Мими привели ее на эшафот. Она будет стоять на площади, и отец Люцифера скажет: «Приступайте». Отогнав наваждение, она вновь убедила себя, что не сделала ничего плохого, вновь проверила телефон. Ее муж служил в армии, защищая столицу от повстанцев. Ей не о чем переживать. «Приступайте». Мими представила, что в день, когда ее казнят, пойдет дождь.              Буквально позавчера она узнала, что Дино в безопасности, убедила себя, что они снова встретятся, и вот тусклая надежда вновь растворилась в беспросветной безысходности. Мими показалось, что во всем мире только Дино может помочь ей. Он должен был узнать, что она в опасности.              Мими не подозревала, что одно сообщение, отправленное давней подруге в минуту стресса, может стать смертным приговором.              Мими Найтли, 28 лет. Место рождения — Оушен-Лэнд. Степень бакалавра, присвоена институтом искусств. Место работы — администрация города. Коэффициент лояльности ноль целых девять десятых. Рейтинг лояльности тридцать шесть.              Близкий родственник служит в армии. Коэффициент лояльности повышен на единицу и составляет одну целую девять десятых.              Снимок экрана, сохраненный без видимой причины, может, случайным нажатием. Коэффициент лояльности понижен на ноль целых одну десятую и составляет одну целую восемь десятых.              Поисковый запрос, введенный после ознакомления с новостью из официального источника. Коэффициент лояльности понижен на ноль целых пять сотых и составляет одну целую семьдесят пять сотых.              Пятая оценка «нравится» на публикациях персон, замеченных за неоднозначными высказываниями. Коэффициент лояльности понижен на одну десятую и составляет одну целую шестьдесят пять сотых.              Вторая оценка «нравится» на публикации с однозначным высказыванием. Коэффициент лояльности понижен на две десятых и составляет одну целую сорок пять сотых.              Близкий родственник, служащий в армии, попадает в плен. Коэффициент лояльности понижен на одну целую одну десятую и составляет ноль целых тридцать пять сотых.              Сообщение, отправленное подруге в минуту сильнейшего стресса. «Вики, кажется, за мной пришли. Передай Дино, что я очень его люблю». Коэффициент лояльности понижен на три десятых и составляет ноль целых пять сотых. Рейтинг лояльности — два.              Рейтинга лояльности меньше двух достаточно для вынесения смертного приговора. Рейтинга лояльности меньше единицы достаточно для вынесения смертного приговора без материалов дела.              Дверь открылась, когда Мими удаляла сообщение, адресованное Вики. Она смяла лист бумаги с ее номером и бросила в урну. Обернулась к посетителям и поздоровалась дрожащим голосом.              — Миссис Найтли, здравствуйте, — заговорил тот, что без оружия и не в форме. — Я детектив Саммерс, специальный отдел. Мы хотели бы пригласить вас для беседы в участок.              ***              Водитель припарковался у входа в клуб и заглушил мотор, сохраняя учтивое молчание. Люцифер барабанил пальцами по подлокотнику, наблюдая за движением силуэтов в окнах. Заведение готовилось к открытию: расписание не изменилось. Вывеска, персонал, интерьер и цены на пойло — тоже. Надпись на стене рядом со входом предостерегала женскую часть посетителей, недвусмысленно сообщая о неготовности Люцифера к серьезным отношениям. Работники клуба, а благодаря им и дворники этого района, знали, что замазывать даже самые похабные надписи запрещено, если рядом с ними мелькает подпись бунтарки. Люцифер отвернулся от окна.              Вспоминать о подруге не хотелось. Потирая глаза, иссушенные после десятичасового перелета и пятичасовой поездки, он чувствовал себя идиотом. Нет, дважды идиотом: потому что уехал и потому что вернулся. Потому что не смог. Дважды.              — Доставать багаж? — подал голос водитель.              — Отвези домой. Потом возвращайся за мной, я ненадолго.              Прежний код на электронном замке. Все тот же запах паркета и чистящих средств — дважды в день убирались даже в узких коридорах, которые вели от служебного входа к главному залу. Все безупречно, как и должно быть, каким он и оставил это место перед отлетом. Безупречно выставленные бутылки за стойкой. Безупречно чистые столики и ровно выставленные стулья. Безупречно гладкая кожа оголенных ягодиц Ости, той самой танцовщицы, что заливалась слезами накануне его отъезда.              — Привет, отец, — сдержанно произнес Люцифер, больше не уделяя внимания ягодицам бывшей подруги, и сразу направился к барной стойке.              Драматичная, но фальшивая сцена была грубо прервана старшим Морнингстаром. С раскрасневшимися от возбуждения и стыда щеками танцовщица сползла с его колен, сгребла свою одежду и спешно покинула зал. Остальные работники клуба изобразили смазанные приветствия и тактично вышли следом за ней.              Люцифер наполнил безупречно чистый стакан любимым напитком, найденным на прежнем месте. В безрезультатных поисках изменений окинул взглядом зал. Мнимая необратимость поддерживала его эти недели на острове. Признание того, что обращать, в общем, и нечего, давалось с трудом.              — На въезде проблем не возникло? — спросил Самаэль после очередного глотка виски.              — Допрашивали, — равнодушно ответил Люцифер.              — Почему не позвонил?              — Не напрягло.              Самаэль механически крутил в руках пустой стакан, глядя в пустоту. Отец никогда не был рассеянным и крайне редко — озадаченным, и Люцифер спросил:              — Как обстановка с… — начал он, но не смог подобрать слово, — на фронте?              — Приемлемо, — ответил Морнингстар. Пояснил ту часть, которая, по его мнению, интересовала сына: — В столице безопасно.              Вспоминать Вики до сих пор не хотелось.              — В новостях реальная картина?              — Отчасти. Повстанцы захватили еще несколько городов.              — Откуда у них столько ресурсов? Все должно было уйти на линию фронта.              — Не делай вид, что не читаешь ее, — скривившись почти с отвращением, сказал Самаэль. — Это правда — всю военную технику стягивают к столице.              — Про казни тоже правда?              — Безопасность столицы — приоритет. От внешних и внутренних угроз, — сухо ответил отец, отставил стакан и поднялся на ноги.              — Оставайся, я уже ухожу. Заскочил на минуту, чтобы… — Он бросил взгляд в сторону выхода из зала и усмехнулся, замолкнув. Люцифер давно вышел из того возраста, когда это можно было считать уроком жизни. Закономерное следствие его же выбора, которое задело скорее самолюбие, чем чувства.              Не обратив внимания на его слова, старший Морнингстар подошел к стойке и спросил, понизив голос:              — Ты связывался с ней?              Уточнять не требовалось — он говорил не об Ости. Самаэль никогда не говорил о таких, как Ости.              — Один раз, в самом начале, — честно ответил Люцифер. — Если ты рассчитываешь, что я послужу партии…              — Занимайся своими делами, — отмахнулся отец пренебрежительно. — Обойдемся без таких разведчиков.              Говорить о подруге Люцифер не хотел, узнавать у отца причину его интереса — тоже. Мысленно прикинув, хватит ли остатков виски для того, чтобы уснуть, он раскрыл шкаф под стойкой, нагнулся и начал перебирать бутылки в поисках того, что мог захватить с собой домой.              — Людей казнят и за меньшее, — все же обозначил свои мотивы Самаэль. — Если позвонит еще раз… Дай мне знать.              — Ну наконец-то! — воскликнул Люцифер, вынырнул из-под стойки и потряс перед отцом бутылкой стоимостью в пару тысяч долларов. — Я знал, что они не посмеют ее тронуть.              Самаэль медленно кивнул, задумчиво глядя на сына. В его глазах мелькнуло удовлетворение.              — Рад, что ты вернулся, — сказал он, перед тем как уйти. Его безразличная интонация выдавала реплику за дань вежливости, но старший Морнингстар крайне редко прибегал к формальным любезностям.              Люцифер поставил бутылку на стойку и прикрыл глаза, выдохнув с облегчением. Наполнил стакан, разместился на диване. Бессознательно достал телефон, по привычке проверил подключение к виртуальной сети.              Остановил ролик, сделал глоток чуть больше, чем планировал, поморщился. Взгляд точно поменялся, или ожидания наложились? Много ли он видел видеороликов с ее участием? Он вообще редко видел ее говорящей что-то серьезное.              Но нет, этот прищур — его не было, всегда глаза таращила. Интонации, даже когда лозунги свои вещала, были искательными, дерзкими, будто вопросительными, а в этом ролике — слова подбирает завлекающие, но ее тон режет с плеча, обвиняет и наказывает. Что это — озлобленность или уверенность?              Не имея ни малейшего понятия, какого хера он подался в профайлеры, Люцифер закрыл соцсеть и зашел в мессенджер. Отметки о том, что сообщения не прочитаны, уверяли его в бесполезности намерения, но он отправил еще одно.              «Вики, как ты? Я в Оушен-Лэнде».              ***

Саундтрек Klergy & Valerie Broussard — The Beginning of the End

Reckless behavior is looking at a man

Like he was a savior

Blind leading blind

Everything looks darker when you close your eyes

Вики       Меня разбудило прикосновение. Нежное, но напористое, мягкое, но требовательное, оно сквозь одежду очертило изгиб талии, спустилось к бедру, задержалось на его внутренней части и направилось вверх. Расплывшись в улыбке, я тихо промычала что-то неопределенное, но движение стало жестче, задержалось между ног и перевернуло меня на спину, смазав мычание в эротичный стон.              Я не открывала глаза. Мне нравилось представлять его поедающий взгляд, по теплу тела угадывать позу, предвкушать каждое движение. Его ладонь прошлась по моему бедру до колена, уверенным движением он отвел мою ногу в сторону, закинув ее на себя. Вожделение завязало в узел сердце и низ живота, дыхание участилось. Я не открывала глаза и гадала, лежит ли он рядом на подушке или приподнялся, опершись на локоть, чтобы ловить каждую эмоцию на моем лице.              Он надавил ладонью, и я ощутила, как белье намокло, плотнее соприкоснувшись с телом. Притупленные одеждой ощущения компенсировались мгновенно охватившим возбуждением, и я вновь простонала, разомкнув губы, громче, распутнее, капризно требуя большего.              Осознание пробилось тогда, когда он начал расстегивать пуговицу на моих штанах. За секунду до того, как его дыхание коснулось кожи. Раньше, чем он прошептал чуть слышно:              — Как ты различаешь нас, Вики?              Я распахнула глаза, а его рука скользнула под белье. Он неспешно провел пальцами вверх и вниз, и я даже не попыталась сдержаться, шумно выдохнула и подалась бедрами навстречу прикосновению. Он усмехнулся.              — А может, и не различаешь…              Два пальца проникли внутрь.              — Может, ты понятия не имеешь, кто трахает тебя пальцами?              Его пальцы внутри чуть согнулись, уперевшись в переднюю стенку, а подушечку большого он положил чуть выше клитора и слегка надавил. Мягко, почти трепетно, словно опасался причинить боль.              — Хочешь, доведу до оргазма вот так, рукой? — Его глаза сверкнули, он сглотнул и добавил, его голос стал хриплым от желания: — А кончая, ты выстонешь мое имя.              Я издала нетерпеливый звук, робкий и негромкий, поерзала бедрами так, что его палец сместился на самую чувствительную точку. Он отзывчиво ответил на мое движение, начал быстро водить по влажному клитору, и я едва держалась, чтобы не закрыть глаза и не улететь в пропасть, наплевав на его слова и голос разума.              — Как ты узнала меня вчера, Вики? Я был сзади, ты даже не видела меня.              Я прикусила губу, не сводя с него разгоряченного взгляда. Даже не думала отвечать. Остановись, если хочешь, это твоя рука у меня между ног, не наоборот. Не остановился, ускорился, добавил движения пальцев внутри. Я простонала громче, подстегнувшись уверенностью, что огонь в его глазах стал моим союзником и не позволит ему отступить.              Не прекращая ласки, он приподнялся и навис надо мной.              — Воспринимаешь нас одним? — Его глаза прожигали, а голос слегка сорвался, когда он добавил: — Но я не помню, Вики.              Его движения были такими быстрыми, такими сладкими, такими точными, такими правильными, что наслаждение стало нестерпимым, собралось в тугой комок, обратив меня желанием, жаждой разрядки, естественной до низменности, всепоглощающей до пренебрежения. Он сместил вторую руку к моему лицу, провел пальцем по губам, и я податливо раскрыла их, позволяя ему проскользнуть внутрь на половину фаланги.              — Не помню даже, был ли… — Он не договорил, глубже протолкнув палец. Его зрачки расширились, взгляд казался угрожающим. Я снова простонала, громче, так, чтобы своим пальцем на моем языке он ощутил вибрацию этого звука. Он протяжно выдохнул, уголок его губ медленно вытянулся в злой усмешке, когда он вытащил руку из моих штанов и склонился ближе.              — Впрочем, я передумал, — прошептал он. — Покажи мне, как он трахает тебя. Ты же любишь пожестче, я прав?              Влажной рукой он обхватил мою шею и надавил так, что дышать стало тяжелее. Я замерла, как загнанный в угол зверь, с широко распахнутыми глазами, смотрела на него, словно видела впервые. Я спутала огонь возбуждения с пожаром безумия, я спутала игру с отчаянием.              — Все еще хочешь меня? — усмехнувшись, спросил он. — Или так даже больше?              Я спутала одержимое желание с разрывающей болью.              — Не надо, Бонт, — не сопротивляясь и больше не отзываясь, произнесла я. Волну экстаза смыло ледяным осознанием. — Это не ты. Отпусти меня.              Он отстранился сразу, не поколебавшись ни секунды. Перед тем как он отвернулся, на короткое мгновение передо мной обнажилась его боль, уродливо простая, обвиняюще очевидная, глубиною в жизнь, гнетущая и невыносимая. Она была рождена в пустоте. Он жаждал утопить ее, заполнив пустоту ответами, но исцелением явились кровь, ненависть и тьма.              — Прости меня, — сказал он просто.              Я подалась к нему, хотела коснуться его руки, снова поймать взгляд, подобрать слова, утешить, поддержать, вызвать любимую улыбку. Вернуть его себе. Это ты, ты должен простить меня. Это я предстала неумышленным палачом, затерянная в эпицентре личной драмы. Это я вычеркнула тебя, отменила, отвергла, не отталкивая. Это я сделала вид, что тебя никогда не существовало. Прости. Вернись.              Но он поднялся с кровати и, больше не взглянув на меня, направился к выходу.              — Бонт! — окликнула я его, но он уже постучал в дверь.              Саферий открыл почти сразу.              — Код сорок два, Саферий, — голосом Маля произнес Бонт. Адъютант кивнул, сделав шаг в сторону.              — Постой!              — Вики остается здесь, — бросил он холодно, не оборачиваясь ко мне.              Я подбежала к нему, схватила за предплечье, чтобы заставить развернуться, посмотреть на меня, не бросать меня здесь. Выслушать. Вернуться.              Он обхватил мою руку другой, крепко сжал и без особых усилий расцепил хватку. Иногда я забываю, что он такой же сильный, как Маль.              — Бонт! — снова окликнула я, когда он уже вышел за порог. Саферий старательно делал вид, что наши разговоры его не касаются, и даже не повел бровью, услышав это имя.              Бонт замер и повернул голову, но не взглянул на меня.              — Прошу, не оставляй меня здесь! — выкрикнула я отчаянной мольбой и ультимативным требованием.              Он сомневался, я видела это. Он все еще не мог быть жестоким со мной, пусть боль — или что-то еще — побуждала его к поступкам, ему чуждым. Это все еще Бонт.              Эта уверенность помогла мне совладать с эмоциями. Сидеть взаперти мне не привыкать, но я не могла отпустить его. Ведомый размытыми и импульсивными мотивами, он нуждался в моей помощи. Они оба нуждались в моей помощи. Тоном спокойным, не требуя и не умоляя, я произнесла:              — Я не буду мешать. Обещаю. Помогу или останусь в стороне, только… позволь мне быть рядом.              Наконец он поднял на меня глаза. Растерзан сомнениями, изувечен болью, отравлен обидой, но… он все еще доверяет мне.